Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

Особо досталось игре Никандрова. Ромм жаловался на «духовную убогость его физиономии, особенно глаз», а Маяковский обещал закидать экран со лже-Ильичом тухлыми яйцами. (Эйзен в ответ придумал напечатать полемическую статью и даже название для неё сочинил задиристое «О тухлых яйцах Маяковского», но дальше заголовка дело не двинулось.) В Никандрове увидели не светлый образ вождя, а всего-то дешёвую маску грубой выделки.

Главные же претензии касались отсутствия в картине исторической правды. Документальный стиль сам по себе был хорош, но, густо перемешанный с игровыми сценами и монтажными экспериментами режиссёра (бесконечными кадрами посуды, богов, божков, боженят и прочих предметов дворцовой жизни), оставлял впечатление «безобразной фальшивки», а иногда и вовсе выглядел комически. Правдоруб Эсфирь Шуб, несмотря на многолетнюю дружбу с автором, заявила: «Эта работа кричит – снимайте события, факты, людей, действующих в жизни, а не играющих в жизнь». Брик открыто глумился над «гением» Эйзенштейном, называя его творение «самой обыкновенной исторической ложью».

А до попыток изобрести киноязык никому не было дела – исканий попросту не заметили. То, что сам Эйзен именовал «интеллектуальный монтаж», другие обозвали весьма банально: отсутствием чувства меры и «уступкой мещанским вкусам». «Эйзенштейн запутался в десяти тысячах комнат Зимнего дворца», – пенял Шкловский, в свою очередь нелестно нарекая кадры с дворцовой утварью советским барокко.

Эйзен был уязвлён до крайности. Оправдывался, публикуя хитромудрые статьи в защиту фильма и возвещая – страшно сказать! – презрение к историческому материалу, но теоретические кунштюки не помогли. «Как хотел бы я иметь неудачу такой силы!» – заявил Пудовкин и этим резюмировал дискуссию в России. Клеймо неудачи легло на картину; а уж какой она была силы, мало кто вспоминал.

История не терпела презрения к её материалу, а проще говоря – к себе. Она хотела быть явлена зрителю внятно и в ярком сиянии чувств, как и в предыдущих картинах Эйзенштейна, а не служить полигоном для новаторских изысканий. Она предъявляла права – на самого режиссёра и на все его труды, не только прошлые, но и будущие: стало ясно, что все его картины, сколько бы Эйзен ещё ни сотворил, будут сравнивать с «Потёмкиным».

Какой бы трагический эпизод ни задумал, мерилом для него возьмут бойню на лестнице – и горе Эйзенштейну, если накал страдания будет меньше. Какой бы лирический кадр ни создал, образчиком станет сюита туманов – и горе Эйзенштейну, если красоты окажется недостаточно. За какое бы иное время ни взялся, за древние века или за современность, от картины ждут электрического накала, которым режиссёр зарядил «Потёмкин», – только такого, и ни на ампер слабее.

Горе Эйзенштейну, если он изменит Истории – заключённая некогда сделка отмене не подлежит.

Вскоре «Октябрь» показали в Германии, и избиение фильма продолжилось в немецкой прессе. Ругали так же безбожно и обвиняли (что удивительно!) в том же самом – в фальсификации истории. Но уже по совершенно иным причинам. «Эта фильма… нас не интересует, так как сработана умелой рукой чиновника пропаганды», – заявлялаBerliner Tageblatt. Зубастый Film-Kurier ужасался «степени тенденциозной лживости этой фильмы». Лживость касалась, конечно, изъятия Троцкого, а также крайне злобного изображения буржуазии и прочих классовых врагов. Berliner Westen, Der Film, Neue Preussische Kreuzzeitung, Deutsche Allgemeine – и правая печать, и социал-демократы, и собственно цех кино – все в один голос бранились и разделывали под орех, словно позабыв о принадлежности к разным лагерям.

По итогам травли в советском «Кино» появился обзор, с гордостью демонстрирующий нападки западной прессы. Автор упивался хулой как хвалой и смаковал самые беспощадные обвинения, что было вполне обычным делом для подобных ревью: ругань в зарубежной прессе неминуемо воспринималась как одобрение. Пожалуй, этот перевёртыш оказался самой лестной статьёй об «Октябре» за всю полемику о фильме. В редакцию материал прислали под острым заголовком «Государственный чиновник по фальсификации истории», но осторожный редактор заменил название на другое, безликое. Автором значился некий О. Рик. Иногда он печатался под несколько отличным псевдонимом – Р.О'Рик. А рассказывал преимущественно о творчестве Сергея Эйзенштейна.

В день, когда журнал поступил в продажу, режиссёра уже не было в столице: после провала на родине и за рубежом его накрыла такая чёрная депрессия, что «Совкино» срочно командировало Эйзена в Гагры, в санаторий, для восстановления утраченного душевного здоровья.

Ну что за мучитель придумал открыть в Гаграх кинотеатр?! Кому потребовалось расставить в крошечном зале десяток стульев и занавесить окна, водрузить на бывший фуршетный стол кинопередвижку и обозвать всю эту самодеятельность «электротеатром»? И дважды в день – до обеда и после – крутить потёртые плёнки, списанные в утиль где-нибудь в Тифлисе или Новороссийске?

Эйзен проклинал этого неизвестного усердника. И каждое утро, сжевав обильный завтрак, вкуса которого почти не чувствовал, тащился в окаянное место. Грише лгал, что идёт на моцион (тот был приставлен к шефу в качестве дуэньи). Себе лгал, что сходит ещё один только раз – и завяжет с мазохизмом. Друзьям в переписке лгал, что отдыхает от кино. Сам же, просеменив для виду чуток по главному променаду, нырял в боковую аллею, в тень кипарисов и финиковых пальм, – и торопился на первый сеанс. На первом всегда было меньше народу, и наблюдать за зрителями чужих картин было не так болезненно.

Крутили разных режиссёров: извечных конкурентов Эйзена – Пудовкина и Кулешова; свежеиспечённого конкурента – юного и подающего надежды Довженко. Ленты Сергея Эйзенштейна не крутили ни разу.

А однажды привезли картину не просто конкурента, но злостного неприятеля, извечного поединщика и обвинителя в плагиате – Дзиги Вертова. Не сразу Эйзен понял, что это была лента об экспорте пушнины, которую когда-то он отказался снимать. Заказ тогда шёл от Госторга и обещал неплохой гонорар, но впереди уже маячил юбилей революции, и Эйзен предпочёл коммерческому заказу политический. Не прогадал, родил в итоге «Броненосец». А за «меховую» ленту взялся Дзига. И нынче плод его трудов, обойдя экраны столичных залов, добрался-таки до заштатного театрика в курортном захолустье – а вернее, до самого строгого своего критика, да ещё и в мрачный час его жизни. Эйзен припомнил нанесённые Дзигой обиды – напрягаться не пришлось, память мгновенно предъявила все до единой уничижительные рецензии, нападки, оговоры – и купил билет.

И зачем было расчёсывать душевную рану, глядя на творение соперника? Зачем увеличивать его прокатный сбор? А чтобы лично убедиться в той пропасти, что образовалась между автором «лучшей картины на свете» (уж этого-то титула у «Броненосца» никому не отнять!) и клепальщиком рекламы – вот зачем.

Зрителей в зале почти не было: кроме Эйзена забрела на показ всего-то пожилая