Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

и люди вставали на ноги. Обнимали Гришу и долго трясли ему руку – спасибо, брат! – крепко, до боли.

Он не мог примириться, что в соседних эшелонах ехали дети – которые были уже и не дети, но старики. Едва прикрытые лохмами, они тяжело переваливались на распухших ногах, а бритые головы их глядели по-старчески равнодушно и колыхались от слабости на тонких шеях. Их везли в Туркестан – спасти, если успеют. Гриша кормил и этих – без устали, дни напролёт: шаньгами, и сбитнем, и варёной картошкой с салом, и телятиной на яйцах, и земляникой, и бульоном вперемешку с сухим башкирским творогом, и тем, и этим, и всем, что только мог достать из памяти, – пусть бы только обратно стали детьми. И они слушались – и ели, и здоровели, и пышнели щеками. И скакали вокруг, шаля, и хохотали так звонко, что уши закладывало…

В Москве Гриша перебивался по углам и комнатёнкам, студиям и мастерским – играл, учился, выживал. Трясся от холода и плакал от недоеда – это ночами. Трепетал восторженно, выходя на сцену, – это днём. Было тяжко, и фантазия Гришина работала на полных оборотах, скрашивая убогую жизнь: разруху, нищету, ворьё и бандитчину, стаи бездомных детей и собак, и сыпняк, и сифилис, и испанскую болезнь.

Реальность и мечта тасовались беспрестанно, и чем тяжелее была первая, тем мощнее – вторая. Порой Гриша и вовсе не желал их различать. Искусство делало это возможным, и Гриша бежал в него, как скиталец в последний приют.

Он умел теперь многое, не только кропать пьесы: и петь, и пилить на скрипке, и акробатничать, и сочинять декорации и даже стихи. Пусть всё это нескладно, не слишком красиво и не очень даровито. Зато – целыми днями и без продыху, лишь бы не смотреть в окно.

Противоречия меня соткали —Противоречий нет во мне.Меня ведь нет —Меня солгали.Я наяву живу во сне.

Помогала жить наяву во сне и вера, что мечтательное будущее наступит – совсем скоро, вот-вот. Да может, уже и наступает?

Вот уже и на толкучке продают не только мучную пыль с шелухою, но и саму муку, хотя и серую. Вот уже и деньги в стране появились – не бумажки для сортира, а настоящие хрусткие червонцы, хотя и было их у Гриши чуть. Вот уже и кино стали снимать. Вот уже и познакомился Гриша с человеком, кто на долгие годы станет и отцом, и другом, и наставником.

Эй-зен-штейн! Могучее имя, составленное из камня и железа. Могучий гений, составленный из тонкости души и немыслимой широты знания. Большой Учитель и большая Гришина Любовь – не стыдная, о которой мелют злые языки, а самая чистая из возможных.

Имя Эйзена трепала вся кино-Москва. Надменно подбирали губы, делали особенные глаза. Говорили, что он чудовище с оголёнными нервами. Наглядное пособие по изучению неврозов. Нарцисс, каких поискать. Истерик, дающий фору даже опереточным дивам. На репетициях – тиран. Вне репетиций – пошлец до гнусности. Карьерист, очкодранец – втирается без мыла в любую щель, а конкурентов грызёт дюжинами и не попёрхивается. Наконец, плагиатор, недаром выход каждого его фильма – скандал и свара в газетах. Одним словом, редкостная сволочь.

Гриша только улыбался в ответ. Единственное, в чём он проявлял строптивость, – это в желании видеть людей хорошими.

– А ну-ка, расскажите мне, Гриша, как шатия-братия меня за глаза зовёт. Да не ссыте, говорите прямо, раз прошу!

– Вас называют крокодилом, шеф. Мол, жрёте по-крупному и плаваете в мутной воде. А если вытащить из той воды на солнце – пресмыкаетесь и слёзы роняете.

– Ох, бездари, даже злословить изящно не умеют! С воображением туговато. В одном они правы, Гриша: яйца у меня имеются. И побольше, чем у других. Ещё как называют?

– Чеширским Котом от кинематографа. То ли вы есть в искусстве, а то ли нет. И определённо имеется одно-единственное – ваша улыбка.

– Браво! Уже лучше. Вот возьму и стану им назло Чеширским Котом, только мартовским – буду исчезать, оставляя после себя не улыбку, а стоячий хер… Вы-то сами как считаете, Гриша, крокодил я или чеширец?

– Я считаю, что вы гений.

– Ну вот, единственный разумный человек на всю Москву.

– Что вы лучший педагог и просветитель из всех, кого я встречал.

– Продолжай, не останавливайся! Ещё, mon dieu, ещё!

– А ещё – идеал советского деятеля искусства! Это всё.

– Got over the mountain[3], как сказал бы наш Кот… Гриша, вас нужно срочно назначить на руководящий пост в Госкино или куда повыше. Согласны?

– Да.

– Вот и договорились. Главное, не забудь потом про меня, гражданин начальник.

– Я вас никогда не забуду…

Будущее, что ждало Гришу и всю Советскую страну, было ослепительно прекрасно. В нём не было места тифозным баракам, набитым умирающими вперемешку с уже умершими. Детям с чёрными от цинги улыбками. Мужикам в юбках, чьи распухшие от голода ноги не влезают в штаны, и женщинам, рожающим мёртвых детей. В ослепительно прекрасном будущем не было места бесконечной войне.

А значит, и бесконечному фантазированию. Когда-нибудь (и Гриша знал это твёрдо) ему не нужно будет грезить – жить наяву во сне. Советская явь торжественно превзойдёт всё, о чём мечталось. Гигантская страна, от камчатских сопок до балтийских песков, наполнится созиданием, дружбой и любовью – самой искренней, какую только знало человечество.

Жертвоприношение

Не Патэ,

Не Гомон.

Не то.

Не о том.

Дзига Вертов. 1923

Будущую жену Эйзен подстрелил своим фирменным полувлюблённым взглядом вместе с целым выводком интеллектуальных дев – сценаристок и журналисток от кино, что пришли слушать лекции в Госкинотехникум. Эйзен только начал там трудиться – должность преподавателя получил вскоре после выхода «Октября». Оставив позади тяжёлую депрессию из-за провала картины и лечение в Гаграх, отстрадав очередным (гигантским) приступом самоанализа и графомании, он явился, восставший из пепла и воспрявший к жизни, чтобы нести знания юным.

Пера Аташева (по паспорту – Фогельман) была не так уж юна, всего на полтора года младше Эйзена, и, конечно, знала самого известного режиссёра Советской страны – не только из газет, но и лично. Они встречались дважды. Первый раз – лет десять назад на какой-то бесшабашной театральной вечеринке, где и дешёвое вино, и поцелуи, и смех в изобилии.

«Кудлатый выскочка» (именно таким Пера запомнила юного Эйзена) больше всех шутил и меньше всех целовался, а правильнее сказать, не целовался вовсе – почему-то в одиночестве и пришёл на гулянку, и ушёл с неё. Пера была тогда с неким Васильевым, и «кудлатый» немедля сочинил про них каламбур – пошловатый, но такой смешной, что она простила: «вперившийся Васильев и извасилованная Пера».

Второй раз они встретились годы спустя и уже наедине, когда состоявшаяся журналистка и постоянный автор