Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

К тому же о творческой сублимации много размышлял другой любимый авторитет, Фрейд, и подтверждал её полезность. А перепевающий Фрейда на марксистский лад Залкинд предлагал даже внедрить в обществе социалистическую сублимацию. В целом Эйзен чувствовал себя со своим решением в хорошей компании и на острие прогресса.

Был и ещё один, тайный, плюс воздержания. От мысли, что очередная Вера, Ира или Агния не спит ночами и мечтает о нём, у Эйзена захватывало дух – гораздо больше, чем от фантазий про естественное завершение интрижки.

Для успокоения же собственного капризного эго (которое нет-нет да и опечалится от невозможности классической победы) Эйзен придумал хитрую формулу: «Раздвоение объектов на физиологический ряд и ряд сентиментальный – с первыми сплю, но не люблю, вторых обожаю, но не коитирую». Эту формулу он и предъявил самой дорогой своей подругеPearl Аташевой, с кем завязались непривычно длительные отношения, – утешая как её, так и прежде всего самого себя. При этом «ряд сентиментальный» был у Эйзена довольно широк и известен, а «физиологический» то ли содержался в тени, то ли отсутствовал вовсе.

Для окружающих Эйзен был фонтан дерзостей, вечный бенгальский огонь, искрящий остротами. Брутальный зубоскал, смутитель и пленитель, жуир и Дон Жуан. Вечный любимец женщин и их большой знаток.

А под феерической маской, расшитой блёстками и бубенцами, прятался кто-то неприкаянный: не принятый мужским родом и не доверяющий женскому, не умеющий сливаться в любви с другим человеком и отчаянно этого желающий – и более всего на свете боящийся остаться одному. И то, что Тису показалось ненавистью к женщинам, объяснялось тоской – вывернутой наизнанку и низведённой до карикатуры тоской по женщине.

Деревенскую ленту Эйзенштейну поручил делать сам Сталин, желая, конечно, получить очередной «Потёмкин» – но теперь на материале о плуговой распашке, удойности коз и унавоживании почвы. Тема постепенно становилась важнейшей в стране: сто двадцать миллионов крестьян, главное богатство России, виделись и главным фронтом приложения государственных сил. Генеральная линия партии пролегала аккурат по деревням и сёлам – а вернее, по жизням и судьбам их населенцев. И название картины образовалось само: «Генеральная линия».

Поручение спустили по инстанциям – через ЦК, далее руководство «Совкино» – аккурат на голову режиссёра. Отказаться было немыслимо. Но и согласиться тоже: Эйзен понимал в сельской жизни не более, чем в быту бушменов. (Пожалуй, про последних даже чуть лучше.)

Разумеется, Эйзен согласился. И разумеется, зря.

Судьба картины была несчастливой от начала и до конца. Работа стартовала ещё в двадцать шестом, задолго до «Октября». Тогда будущее российского крестьянства, искони привыкшего к общинности, виделось в кооперации. И режиссёру дали задание это светлое будущее нарисовать – плакатно и как можно более соблазнительными красками.

Задача эта, ясная и несложная, сперва поставила Эйзена в тупик: никогда прежде не снимал он про завтра и сегодня, а всегда и только – про вчера. Научная мысль его смело устремлялась по шкале времени, заглядывая не то что в завтрашний день, а на десятилетия и века вперёд. В теоретических изысканиях мысль его была храбра, и упорна, и безустанна, как самый стойкий пилигрим. А творческая фантазия?

В её паруса всегда и непременно дул ветер Истории. Временно́е отдаление наделяло фильмы свойством лупы: поднося эту лупу к событию, случившемуся годы и годы назад, зритель видел его предельно выпуклым, сказочно искривлённым и нереально ярким. Это она, История, вдыхала в каждый образ мифические черты, будь то рабочие-стачкисты или матросы с «Потёмкина», жандармы на одесской лестнице или убиенные ими страдальцы – все они, осиянные светом прошлого, оборачивались фигурами сказочными, эпическими (и почти библейскими, добавлял про себя Эйзен). Это она, История, превращала любой актёрский жест в символ, и любую деталь – в метафору, а сюжет – в миф. История стала для Эйзена и темой, и методом, и палитрою самых возвышенных чувств для раскраски сюжета.

Найдутся ли подобные краски в картине о чумазой деревне – о её убогом сегодня и не очень понятном завтра?

Для рассказа о дне сегодняшнем нужен взгляд спокойный, хирургический. И предельно чуткое ухо. Сегодня говорит сумбурно, многоголосо и так путано, что не каждому дано услышать, редкому – разобрать. Оно прячет важное в океане рутины. Скрывает суть, присыпая мишурой новостей. Глядеть на него – не разглядеть. Слушать – не расслышать. Хватать – не ухватить. А если и ухватишь – тут же утекает сквозь пальцы, оборачиваясь днём вчерашним.

Для рассказа о завтра, наоборот, нужен воспалённый мозг. Не просто умение грезить (удел фантазёра – банальные сказки), а увидеть иным зрением, парадоксально и дерзко: в морской букашке – будущую рыбу, в очертаниях рыбы – абрис будущего корабля, а под поверхностью моря – будущую ойкумену. Увидеть не на шаг вперёд, а на десять. Увидеть то, чего нет, чей росток ещё не пробился, хотя семя уже лежит в земле.

Хватит ли у Эйзена этих противоположностей – спокойствия и дерзости, чуткости и отваги, – чтобы вышагнуть из привычного прошлого в неизведанные другие времена?..

Сомнения глодали его, но недолго. Наступило лето – съёмочный сезон. И оставив на рабочем столе проштудированные журналы «Батрак» и «Молочное хозяйство», вырезки «О цветной капусте» и «Гимн сепаратору», Эйзен отправился в деревню – с Гришей, Тисом и компанией.

Впервые в жизни он изучал внимательно – не на картинках, а вживе – завалинки, лапти, оглобли, курные избы, серпы и косы, топчаны и ручные жернова, далее по списку. А деревенские изучали его – пижона во французском пыльнике и круглых солнечных очках, с удивительным женским голосом и танцующей походкой. Когда он фланировал по главной улице, слегка помахивая руками на отлёте и улыбаясь каждому встречному гусю, бабы прикрывали ребятне глаза: неча зенки на срамное таращить – вытекут!

Странно смотрелся на селе и Тис в его кипенном кепи и брюках цвета топлёного молока. Пожалуй, из всей съёмочной группы вписался в пейзаж один Александров – этот, хотя и наряженный в яркие подтяжки и канотье с ленточкой в пандан, всё равно казался своим, из местных, лишь приодевшимся по случаю.

– Вы умеете доить, Гриша? – поинтересовался как-то Эйзен.

В поисках натуры они только что заглянули в коровник – щелястую халупу с наполовину уже поеденной соломенной крышей. Внутри толкалась пара скелетообразных бурёнок, а снаружи хибару облепили местные мальчиши, что всюду следовали за съёмочной группой и сейчас таращились на происходящее через стенные дыры.

– Умею, – отчего-то сробел Александров.

– Покажите! – загорелся тотчас Эйзен. – Тис, заряжайте! Работаемsuperstar советского киноматографа Григория Александрова за утренней дойкой. Ну же!

Рдея пышными юношескими щеками от смущения, Гриша закатал рукава накрахмаленной рубашки