Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

и Венерой Милосской в Лувре, Олимпией и балеринами в Музее д'Орсе. Рорик послушно восхищался. Зная, что в отцовской библиотеке – не на открытых полках, а в запертом на ключ отсеке – хранятся альбомы с фотографиями гораздо интереснее, чем знаменитые портреты.

(А мужскими образами Папа́ отчего-то не восторгался, притом что грации в их телах и красоты в лицах было не меньше. Неужели же роденовские богини прекрасней микеланджеловских рабов? А циклёвщики паркета уступают бордельным дивам? Эту загадку Рорик не смог разгадать в юности – оставил на взрослую жизнь.)

Странная двойственность женщины – быть объектом уважения и глумления, восхищения и вожделения, и всё это одновременно – эта двоякость настораживала. Самым же ярким воплощением дуализма была Мама́.

Мужские взгляды липли к ней, как мухи к мёду, и до развода, а особенно после, когда жила уже одна в Петербурге. Она, отвергая ухаживания или дозволяя, наслаждалась и тем и другим в равной степени – Рорик сам наблюдал это во время каникул. В письмах же к нему Мама́ открыто называла мужчин врагами, не смущаясь тем, что и сын принадлежит к ненавидимому ею вражескому роду. Видимо, сын был самым любимым из врагов – по крайней мере, так решил про себя Рорик.

Но и с мужчинами было не проще. Чрезмерно высокий голос – «бас», как в шутку Рорик называл свой фальцет, – вот что мешало окончательно примкнуть к мужскому стану. В детстве его писклявый голосок умилял окружающих, в отрочестве прощался, в юности вызывал улыбку, а в зрелости – смех. Едва заметным холодком веяло на Рорика от остальных мужчин – обладателей басов (настоящих, не шуточных), баритонов и даже теноров. Это было не отторжение – легчайшая напряжённость, неуловимая тем, кто её производит, но вполне ощутимая тем, на кого направлена.

Всю жизнь он пытался её растопить. Сперва стал грязно ругаться – не при женщинах, конечно, и даже не при впечатлительной Тойке, что лаяла от малейшего чиха хозяев, а исключительно в мужской компании Маки Штрауха и плюшевого медведя. Талантливый к языкам, Рорик обучился сквернословию мгновенно. Главные уроки преподал Папа́ – во время ночных перебранок и сам того не подозревая. Учебниками Рорик выбрал медицинскую энциклопедию и справочник по зоологии из отцовской же библиотеки. Также помогали в овладении мастерством рыночные торговки, грузчики в рижском порту и школьные сотоварищи. Этих он вскоре превзошёл настолько, что некоторые записывали за пай-мальчиком Серёженькой Эйзенштейном его многосоставные пассажи, а после зубрили наизусть, как латинские пословицы.

Чуть позже принялся рисовать – то, что уже умел блестяще описывать бранными словами. Догадался не сам – помог случай. В четырнадцатом году здание страхового общества в Риге отдали под госпиталь и заполнили ранеными, а все приличные горожане сочли за долг снабжать пациентов продуктами и духоподъёмными письмами. Папа́ командировал в лазарет сына – развлекать ветеранов чтением и рисованием патриотических карикатур. Однако шаржи кайзеров, султанов и прочих глав воюющих государств наводили на раненых скуку, и очень скоро они попросили юного художника перейти к теме более интересной и менее политической, а именно – ватерклозетной. Рорик перешёл – и успех превзошёл все мыслимые ожидания. Хотя и длился, увы, недолго: Папа́ узнал про незаконное эротическое творчество и посадил сына под домашний арест.

Рисовать запретное – лирическое, чувственное, альковное, скабрёзное и откровенно грязное – Рорик не перестал. Скованный условностями приличия на людях, наедине с листом бумаги его талант – или его карандаш? – срывался с цепи. В армии, а позже на театральном и кинофронтах этот острый карандаш служил хозяину много лучше тонкого голоса, набрасывая секс-карикатуры на злобу дня или секс-шаржи коллег – без оглядки на пол и возраст, не щадя чувств жертвы и надорванных от смеха животов остальных. (Одной из самых удачных своих работ Эйзен считал портрет Тиса: вместо камеры тот держал перед собой гигантский фаллос, направляя его на множество соответствующих целей, что распускались вокруг подобно цветам.)

Но ни площадная речь, которой Эйзен пользовался лучше грузчиков и с явным удовольствием (теперь уже и при дамах), ни беспрестанная «карандашная эротика» – всё не помогало: напряжение со стороны мужчин ощущалось по-прежнему. Едва примкнув к богемной жизни, Эйзен выучил добрую сотню пошлейших и смешнейших анекдотов, а вскоре и сам научился их придумывать. Любую репетицию и любую съёмку подогревал постельным юмором, любой разговор солил-перчил и обильно са́лил. Даже в беспримесно политический «Октябрь» умудрился вставить два эротических кадра, да так виртуозно, что оба проскочили цензуру незамеченными. В одном – строчил пулемёт, взятый острым ракурсом из-под ног атланта, и казалось, что орудие слилось воедино с могучим телом из мрамора. В другом – застыла в императорской спальне женская скульптура, плотно укрытая покрывалом сверху, но не снизу. И всё равно – не помогало.

Мужчины – юные, молодые и не очень – ценили его как режиссёра и педагога, обожали как юмориста, уважали как интеллектуала. Но в разгар любой самой оживлённой беседы, когда остроты летали пулями и рвались шрапнелью ядрёные шутки, Эйзен всегда ощущал знакомое легчайшее напряжение – тонкую и прочную, как целлулоид, невидимую плёнку между собой и остальными мужчинами.

Не из попыток ли разорвать эту плёнку он делался брутальнее с каждым фильмом? Кровь и насилие в «Стачке», много крови и много насилия в «Потёмкине». Прочь от женского в искусстве – от созерцания, нюанса, сочувствия и красоты. Вперёд к мужскому – порыву, разрушению и разгулу чувств… Конечно, не помогло и это. Самому кровожадному режиссёру советского мира не было доступа в мир мужчин.

Женщины, наоборот, готовы были любить Эйзена с первых дней его приезда в Москву – и любили, и ревновали, и даже пытались из-за него стреляться, причём всё это на абсолютно платонической основе. Он действовал на женский пол магнетически: на каждую смотрел так, будто уже почти влюблён, – и та влюблялась первая. Знал за собой этот вдохновенный взгляд и понимал его последствия, но никогда не выключал: иметь вокруг себя наполовину или полностью очарованную аудиторию было приятно. И он острил, дерзил, вгонял в румянец и ужас, сражал эрудицией, делал комплименты и двусмысленные намёки – но не более. Потому что более – не получалось.

Несколько попыток завершились неудачно, и Эйзен решил прервать эксперименты, подведя под решение солидный аргумент, заимствованный не у кого-то, а у любимого Леонардо. Воздержание – сбережение всех жизненных сил, включая любовные, для использования только и исключительно в творчестве. Интимную жизнь – в жертву на золотой алтарь кино. Донжуанизм – не в отношении женщин, а в отношении искусства. Оплодотворение – не потных человеческих тел, а Мельпомены и