Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

и уселся на валявшееся рядом дырявое ведро под бок одной из бурёнок. Второе ведро, кажется не столь худое, поставил аккурат под вымя. Поплевал на ладони и принялся сперва оглаживать корове сосцы – медленно, сильно. Хозяйка вымени замерла было от касания незнакомых рук, но вскоре обмякла от умелой ласки и вздохнула ублаготворённо. Брызнули белые струи.

– Mon dieu, какой чувственный акт! – Приблизив лицо вплотную к происходящему, Эйзен счастливо улыбался то дояру, то в стрекочущую рядом камеру. – Шлюхам из квартала красных фонарей следует не танцевать в витринах, а доить. И теперь-то я понимаю, почему этим дни напролёт баловалась Мария-Антуанетта!

– Баба Мотя, городские пеструху сдоить хотят! – заверещало тем временем пацаньё, что бегало за киногруппой, конечно, не только из интереса, но и для вездесущего присмотра.

Из ближайшей избёнки выскочила старуха, потрясая ухватом, словно ратник копьём.

– А ну пшёл вон! – заорала истово, но вовсе не Грише, а Тиссэ. – Убери тарахтелку, иродово семя!

Корова дёрнула от испуга ногой и опрокинула ведро с надоем.

– Работаем горгулью, Тис! – Эйзен уже успел оценить и шишковатое лицо бабки, похожее на землистую картофелину, и блистающие гневом глаза: не бабка – загляденье! Так и просится в кадр.

Тис уже и сам понял, сам двинулся из коровника во двор навстречу новоявленной актрисе – та мчалась на камеру во всю прыть своих немолодых ног.

– Мадам! – Эйзен отскочил за спину снимающего, чтобы не попасть случайно в кадр, и уже оттуда махал руками, пытаясь отвлечь внимание на себя. – Сеньора! Донна миа! Умоляю, отриньте ваш карающий меч!

– Я те отрину! – Старуха была уже близко, на крупном плане, но садануть рогачом по стрекочущейDebriе не решалась – только потряхивала им, выбирая, ткнуть ли в оператора или режиссёра. – Я те так отрину, что рёбра посыплются! Кончай трещать! Не наводи порчу на животину!

– От кинокамеры не порча, а одна только чистая польза! – ухватился Эйзен за последнюю фразу, как утопающий за спасательный круг. – Вы были в кинематографе, гнэдиге фрау? Видели, какие актрисы на экране красивые? Это всё – от камеры.

– Брешешь! Пеструха от вашей трескотни завтра доиться перестанет.

– Не перестанет, а даст двойной удой!

Баба Мотя и Эйзен кружили по тесному двору, словно боксёры по рингу: она – размахивая орудием, он – руками. Слившийся сDebrie Тиссэ осью вертелся в центре, сохраняя прицел на старухе. Мальчуганы вокруг приплясывали от возбуждения и непременно желали принять участие в споре:

– А моя мамка говорит, что от этой трещотки девки забрюхатить могут!

– А моя – что волосья повыпадают, до лысины!

– А моя – что сухота нападёт!

– Какая лысина?! Посмотрите на актёра Александрова! – Не спуская глаз со старухиного ухвата, Эйзен ткнул пальцами приблизительно туда, где растерянно топтался упомянутый. – Гриша, предъявите!

Тот стянул с головы канотье, обнажая копну русых кудрей, столь обильных, что даже бабка остановила охоту и рассматривала издалека, правда недоверчиво.

– Денно и нощно перед камерой – и вот результат! – продолжал Эйзен, уже слегка запыхавшийся от поединка. – Посмотрите на меня, в конце концов. – Он взъерошил свои кудри и немного подёргал, демонстрируя прочность крепления к голове. – Где тут сухота? – Шлёпнул пятернями по плотному животу. – Ну-ка, щупайте!

Выставил пузо вперёд и поднёс к ребячьим лицам. Мальчиши один за другим потыкали пальцем в режиссёрскую плоть и уважительно покивали, признавая правоту.

Баба Мотя, не имея столь весомых аргументов, так и стояла под прицеломDebrie, терзаемая сомнениями. На бугристом лице недоверие сменялось любопытством – и опять оборачивалось скепсисом.

– Прошу вас, миледи, отбросьте предрассудки и ухват заодно! Уверяю, уже завтра на вашей голове поубавится седины, а щёки зарозовеют, как у девицы. Проверьте – и не пожалеете. Сами будете просить, чтобы вас опять поснимали.

Зыркая опасливо то на режиссёра, то на оператора, старуха откинула-таки рогач и вперилась в объектив уничижительным взором.

– Браво! Брависсимо! – Эйзен зааплодировал и вынырнул наконец из-за спины Тиса.

Огненный взгляд решил непременно использовать в картине – для осуждения чего-нибудь или кого-нибудь идеологически чуждого: кулаков, капиталистов, на худой конец – религиозных предрассудков.

Пока баба Мотя прожигала взглядомDebrie – минуту, затем вторую, – давая оператору возможность отработать себя со всех сторон, разочарованное затухшей склокой пацаньё устало ждать.

– И меня сыми! – уже просил кто-то. – И я хочу кудри… И меня тоже! И меня!..

– И меня! – уже вторил какой-то мужик из-за плетня…

Что ж, вблизи деревенский материал выглядел элементарно и абсолютно постижимо. А настоящее оказалось гораздо осязаемее и безыскуснее, чем прошлое. И Эйзен решил: справимся! Решил: быть грядущему фильму комедией. Смешное – стихия знакомая, родная, вполне подходящая для изображения прялок-свинок-пастушков и прочих составляющих пейзанского быта.

Тут-то и начались несчастья.

Первым и явным провалом Тиссэ считал главную героиню. Подобрали актрису из народа, некую Марфу с прелестной фамилией Лапкина, которая по замыслу играла бы себя – измученную жизнью русскую бабу. Впервые увидев её, Тис прижмурился, как от боли: Марфа была не только измучена, что полагалось по сценарию, но и откровенно, вызывающе некрасива – в предельной степени, «до дрожи и скрежета зубовного», по неделикатному выражению Гриши. Вот уж задачка для оператора! «Это вам не голливудских див снимать», – подмигивал Эйзен, весьма довольный выбором.

(После выхода фильма критики растеряются: обсуждать внешность актрисы – неэтично, а не обсуждать – невозможно. Только самые смелые отважатся описать её откровенно – как «на редкость уродливую тщедушную бабу и с таким проваленным носом, один вид которого наводит на особо грустные размышления».)

С подбором остальных исполнителей справились лучше: нашли и толстенных кулаков, чьи заплывшие жиром щёки и шеи колыхались в кадре, подобно кускам холодца; и худющих крестьян, обросших бородами по самые глаза. Все типажи были совершенно карикатурны и абсолютно привычны (в голове вертелось иное слово – «тривиальны», Эйзен гнал его прочь).

Только собрали актёров – зарядили дожди, и отменили любые натурные съёмки, из которых почти полностью был задуман фильм. Лило так долго и беспросветно, что Эйзен решил эвакуироваться ближе к солнцу: вывез группу на юга, под Ростов. Дождевой фронт двинулся следом.

Снимая по малости то на одном хуторе, то на другом, Эйзен петлял по Кубани, надеясь уйти от преследования, но небо отчего-то было против картины и одну за другой насылало тучи, полные отборных, крупнокалиберных капель.

Он рванул в Тбилиси. Дожди – за ним.

Прыгнул под Баку. Дожди – за ним.

Утёк на персидскую границу, в выженные добела Муганские степи. Дожди, которые раньше едва добирались до этих почти пустынь, – за ним.

Здесь, прижатый к рубежам Советской страны и обложенный непогодой со всех сторон, Эйзен провёл самую длинную в своей жизни осень. Что-то снимал – урывками, выгадывая паузы между ливнями, крупной моросью и мелкой изморосью. Но больше размышлял – слушал бесконечный шорох капель по крыше и слагал мысли, такие же бесконечные,