Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

философия? – ударил с другого фланга чубатый. – В чём зерно и ценный смысл этой недостоверной и, откровенно говоря, разнузданной ленты? Где образчик будущего для советского селянина? В чём товарищ режиссёр предлагает увидеть это самое будущее? Не вижу будущего в картине. Тру глаза изо всех сил – не вижу! Мы через кино наше будущее лепить должны – как гончар из глины горшок лепит. Иначе – зачем и для чего?

– Действительно, почему не показаны должным образом колхозы? – подхватил бровастый. – Почему лента нагло называется «Генеральная линия», в то время как линия партии в ней вовсе не отражена?

– А вот это правильное замечание, – согласился Сталин. – Колхозы нужно добавить.

«Опять досъёмки?! Опять перемонтаж?!» – ужаснулся про себя Эйзен.

– Не настаиваю, конечно, – успокоил тотчас вождь. – Кто я такой, чтобы диктовать свою волю художнику?

– Конечно, колхозы добавим непременно, – произнёс Рорик.

– И борьбу с кулаком надо бы отразить лучше: ещё яростнее, ещё непримиримее, – мягко продолжал Сталин. – У вас в картине очень правильно показаны кулаки, товарищ Эйзенштейн, – сатирически. А надо бы усилить и показать абсолютно политически. Сможете?

«Кулаки в картине и без того уроды и чудовища! – хотелось возразить Эйзену. – Что ли, рога им наклеить и хвосты с копытами нацепить?!»

– Конечно сможем, – произнёс Рорик и для верности улыбнулся всё той же своей широченной улыбкой из детства.

– Попробуйте, – улыбнулся Сталин в ответ. – И не откладывая. Вы ведь, кажется, за границу собрались? Полезное дело. Начальство ваше будущее не возражает?

Он обернулся на «галёрку».

– Товарищ Шумяцкий, «Союзкино» не возражает против командировки лучшего советского режиссёра в буржуазный Холливуд?

Шумяцкий, не раскрывая рта, только головой замотал энергично: нет-нет, и не думает, и не смеет возражать!

– Вот и отлично. Сколько времени потребуется на доделки фильма, товарищ Эйзенштейн?

«По-хорошему, не менее года», – удручённо вздохнул про себя Эйзен.

– Три месяца, – отчеканил Рорик.

– Желаю вам хорошей поездки, – подытожил Сталин, вставая с кресла и давая понять, что встреча окончена. – Путешествуйте с пользой и не очень долго. У нас с вами на родине дел невпроворот. И вам того же, дорогой товарищ Александров, – обернулся к киноустановке, где притулился позабытый всеми Гриша. – Очень на вас рассчитываю. На вас лично.

Последние слова больно кольнули Эйзена, но ревновать вождя к Грише было нелепо.

Надеялся, что на прощание они со Сталиным опять обменяются рукопожатиями. Не случилось: вождь подошёл к двери, открыл её и пропал в золотом свете, откуда возник пару часов назад.

Девятнадцатого августа двадцать девятого года Эйзен, Тис и Григ сядут в поезд Москва – Берлин, с прицелом на дальнейшую командировку в Штаты, а именно – обетованный Холливуд. В отдельном саквояже повезут бобины с переделанной по указаниям свыше «Генеральной линией», которую надеются озвучить – «соноризировать» – в Европе.

Премьера фильма состоится без его создателей и пройдёт очень скромно, а вернее, почти незамеченно – ни критикой, ни зрителями. Картина соберёт малочисленную и дурную прессу. Самым ярким отзывом станет фельетон Ильфа и Петрова с неутешительным выводом: «штамп оказался сильнее режиссёра». Карикатурных штампов насчитают в ленте немерено: и «кулак – афишная тумба с антисоветскими буркалами»; и кулацкая жена – «чемпионка толщины с антисоветскими подмышками»; и «деревенская беднота, изображённая в виде грязных идиотов»; и прочая, и прочая… Скоро неудачную ленту снимут с экранов.

Так же скоро советское правительство усилит кампанию раскулачивания и призовёт уничтожить кулаков как социальный класс. Имущие крестьяне покажутся и окажутся идеальной жертвой: возбуждать к ним злобу не придётся, ибо и так имеется в достатке, а защитников наоборот – не имеется. Генеральная линия партии ударит по хребту крестьянства и переломит с треском: заодно с зажиточными погонят и середняков, и подкулачников, и тех, у кого имелись маслобойки-крупорушки, скот или птица, и тех, кто не желал вступать в колхозы или сдавать хлеб государству; и тех, кто верил в Бога усерднее, чем в коллективизацию; и ещё много кого. Планы по изъятию кулаков – изъятию откуда? нужели из жизни? – будут выполняться и перевыполняться по всей стране.

Данное на заре советской эпохи обещание «положить крестьян на алтарь мировой революции» будет выполнено: у миллионов отнимут имущество, скот и посевное зерно, обрекая на голод; другие миллионы отправят в кулацкую ссылку. Их повезут по стране – битком в телячьих вагонах, едва снабжая водой и пищей, ни слова не говоря о конечной точке маршрута – по Северной железной дороге или по Нижегородской, по Пермской или Забайкальской, по Омской или Уссурийской, Муромской или Мурманской, Амурской, Закавказской, Ташкентской и многим прочим. Наконец, доставят – в леса Алтая или туркестанские степи, приполярные тундры или тайгу – чтобы покинуть там, бесприютных, рыть землянки и выживать.

Мало кто из раскулаченных будет похож на афишные тумбы. А вот на изглоданную бедами Марфу Лапкину – очень многие.

И люди будут жить. Охотиться, собирать ягоды, ловить рыбу, голодать, красть колоски с полей, умирать от болезней и недоеда, сбегать и возвращаться обратно на поселение. Заново окулачиваться, обрастая мало-мальским хозяйством, – и заново его терять, когда власти объявят бой повторному окулачиванию. Учиться понимать местных – казахов, или тунгусов, или калмыков, или мари. Тосковать о родине и о детях, что зачахли, не вынеся поселенческих тягот. Жениться на местных и рожать от них новых детей.

Где-то далеко, в населённых районах, разогнавшийся маховик будет перемалывать судьбы в муку, раскулачивая всё новых и новых – рассыпая их по самым дальним уголкам страны. И власти отчаются остановить эту страшную мельницу: затормозить жернова окажется стократ сложнее, чем раскрутить.

Но это там, на Большой земле. А в трудовом посёлке – где-нибудь на последнем притоке Ангары, или в последнем урочище Мангышлака, или на солончаке Арала, или в отроге Онежской губы – жизнь будет упрямо теплиться вопреки (или благодаря?) её гигантской отдалённости. В лавке будут продавать хлеб (через день) и свечи (раз в месяц), на доску информации вешать газеты (почти свежие, с опозданием всего-то на пару недель). В лазарет – завозить йод и мыло. А в клуб, изредка, – кинопередвижку.

Они станут самыми горячими почитателями эйзеновской комедии – угрюмые ссыльные, давно забытые друзьями, родными и, кажется, самим Богом; лишённые имущества, надежды и достоинства, но настырно продолжающие жить. В бессчётный раз они будут смотреть уморительную картину – и счастливо хохотать, на полтора часа забывая о своей горемычной судьбе. Молочная ферма-дворец с белыми стенами – да где же это видано? А купание свиней в реке? А свадьба быка и коровы? А баба за рулём трактора? А ещё это? А ещё то?.. Каждая сцена и каждый кадр так не похожи на правду и волшебно-сказочны, что диву даёшься, и прыскаешь со смеху, и толкаешь локтем соседа, и хлопаешь себя по коленям со всего размаху: ай