Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

картине много, как никогда о состоявшихся. И понимал о ней гораздо больше, хотя до сих пор не знал даже сюжета. Ночи напролёт лежал он без сна – в берлинском лиPension, в швейцарской Auberge или в guesthouse где-нибудь на просторах Кембриджшира – и прислушивался к будущему фильму.

Прежние картины ваялись на монтажном столе умелыми Эйзеновыми пальцами. Тысячи метров плёнки крошились в мозаику, а затем сплавлялись в узоры смысла. Властью, данной ножницами в руках, Эйзен подчинял целлулоид своей фантазии да ещё изредка – цензуре. Теперь же власть словно переместилась от режиссёра к туманному фантазму, пока не обретшему плоть: новый фильм, ещё не будучи созданным, обращался к своему создателю и диктовал волю.

Новый фильм не хотел быть сотворённым в спешке. Никаких больше юбилейных авралов. Никаких рекордов скорости и принесённых ей в жертву идей. Писать, снимать и монтировать – сколько необходимо, а не сколько осталось до очередного праздника. Вместо аттракциона – безупречность. Вместо крика – мудрость. Потому что снимается кино не к празднику, а на века.

Новый фильм чурался хоженых троп и известных приёмов. Нет – подобранным ранее ключам. Да – жгучему поиску. Азарт изыскателя – вот главный мотор художника, а вовсе не умение жонглировать чужими находками и открытиями. В поиске – жизнь.

И наконец, новый фильм не желал в очередной раз повествовать о революции. Довольно исторических сюжетов! Юной советской Истории, уже трижды воплощённой Эйзеном на экране, пора бы оставить его в покое. Подписанный некогда контракт – о превращении её в искусство – истёк за давностью лет. Да и партнёром История оказалась весьма сомнительным: тайну власти над зрителем не раскрыла, подаренную было славу вскорости отобрала…

Эйзен ворочался в постели, не смея прервать мысленный диалог с будущим фильмом, и бесконечно удивлялся происходящему. Он ли это рассуждал – вечный авральщик и юбилейных дел мастер?! Он ли – любитель тайных и явных аллюзий на всё, от Библии и до спектаклей Мейерхольда?! Он ли – страстный охотник за славой?!. Да, это был он. Неудачи последних лет вкупе с вольным воздухом Европы и вынужденным простоем творили с психикой поразительные вещи. А возможно, дело было в возрасте: недавно Эйзен разменял свой тридцать третий жизненный год.

Простаивающего мастера охаживали дельцы – от предложений снять рекламу не было отбоя. Nestlé заявила, что ни один режиссёр мира не способен снять молоко подобно Эйзенштейну, и предложила контракт на ролик о сгущёнке (видно, высеченный из сепараторной лоханки экстаз пришёлся по вкусу). Буржуазная Бельгия хотела ангажировать его на картину о столетии своей независимости, а киноотдел Британской торговой палаты – на ленту об Африке.

Но разве мыслимо было приниматься за рекламу после «Шестой части мира» Вертова? Нет, не так. Разве мыслимо было приниматься за рекламу, когда Эйзена ждал новый фильм?

Деньги у советской троицы к тому времени закончились, и он сосватал обоим спутникам нестыдную халтуру: Тису – снимать научно-популярную картину об абортах, Александрову – бессюжетный короткий метр с пассией спонсора в главной роли. Сам же продолжал нещадно набивать свой график встречами, поездками и развлечениями, словно желая раскрутить карусель жизни до предела – чтобы на очередном обороте его выстрелило из круга прочь.

И способ сработал. Когда уже не по первому разу истекли все сроки и визы, а «Совкино» устами Шумяцкого безоговорочно приказало вернуться на родину, в номер Эйзена принесли телеграмму: студияParamount приглашает самого знаменитого советского режиссёра в Голливуд. Условия – королевские, невзирая на кризис в экономике. Задача – экранизация одного из громких романов современности.

Эйзен подписал контракт. Через неделю поднялся на борт роскошного лайнера «Европа» и отправился через океан: вовсе не в Нью-Йорк и далее Лос-Анджелес, как доложила советская пресса, а – навстречу новому фильму.

География определяет сознание. К такому ненаучному выводу Эйзен пришёл за неделю путешествия на «Европе». Чем более судно отдалялось от европейских берегов и чем дальше становилась Россия, тем крамольнее – фантазии.

Он вспоминал невротика фон Штернберга, чьё раздутое эго было таких гигантских размеров, что не вмещалось ни в один, даже самый просторный съёмочный холлUFA, – и мысленно переносил его в тесные кабинетики «Совкино», на какое-нибудь из киносовещаний. Пусть-ка покрутится перед худкомиссией и докажет, что обожаемая Марлена воплощает идеал советской женщины лучше какой-нибудь Марфы Лапкиной!

Он брал Колетт – и отправлял её прямиком в РАПП, на «прожарку» из-за поведения, недостойного советского писателя. В соответствии со списком, за каждый пункт в отдельности: во-первых, за развратные поцелуи на публике; во-вторых, за связи с несовершеннолетними; а в-третьих и в-главных – за недостаточное отражение в текстах героев первой пятилетки.

Хватал за шкирку Фрица Ланга с его накрашенными веками и ароматомKölnisch Wasser на милю вокруг – и швырял на собрание цензурного комитета. А защити-ка хоть половину из отснятого материала! Поюли-ка, разбейся в лепёшку! Поскули, повиляй хвостом да полижи где надо!

Хихикал про себя: а ведь будут – и скулить, и вилять, и лизать. Каждый будет – кто хочет публиковать книги или снимать кино.

А раздухарившаяся мысль уже летела дальше. Люди искусства – существа подневольные, их потребность творить биологична, и это многое прощает. Но что – с обычными людьми? С продавцами зелени на базаре, зубными врачами, дельцами сKurfürstendamm?

Вот вырезать бы кусок Европы – какой-нибудь захудалый кантончик или графство – и перенести под Москву, вместе с населенцами. Ох бы они поплясали, эти бюргеры! Мигом бы научились дышать не пресловутым «вольным воздухом», а в унисон с указами партии. И сдуло бы как пыль: с дворяшек – вековую спесь, а с буржуа – их раскормленные идеалы. И потянулись бы в едином порыве ликвидировать старый мир и строить новый. И конспектировать Ленина, и отоваривать карточки на хлеб, и голосовать единогласно, в соответствии с повесткой. Не так, что ли?

География рождения – лотерейный билет, что вытягивает каждый в момент появления на свет, – вот что определяет если и не судьбу человека, то коридор, в котором предстоит этой судьбе развернуться. И своим коридором Эйзен был скорее доволен. Он примерял на себя чужие судьбы дюжин безымянных режиссёров, что тенями роились по угламUFA, – и ёжился от неприязни.

Пусть он и сложно жил, но – снимал. Пусть и врал постоянно, притворялся, менял маски, но – снимал. И со Сталиным сдружился, и в Америку отпущен, и обратно ждут его не дождутся – нужен. Мир капитала же подобных благ не обещал. Здесь каждый – хоть фон Штернберг, хоть Фриц Ланг – был нужен только самому себе.

Однако по мере того как росло расстояние между Эйзеном и Россией, мысли его менялись – не кардинально, а всего-то наливаясь