Дороги - Белла Яковлевна Барвиш

— Ну, дай-то бог, дай-то бог!..

В кузницу Юлька заглянула сама. Дядя Ларивон ахал жаром наковальни.

— А-ах! А-ах! — и молот плющил раскаленный металл.

— Дяденька Ларивон! — перекричала Юлька стук молота и показала хвастливо на гитару. — Во-от! Панка попросил! Полегчало ему!

Дядя Ларивон, как поднял над головой молот, так и застыл, пока Юлька все это ему прокричала.

— А-а-ах! — ударил он по наковальне и добавил с чувством: — У Авдотьи моей капустка хороша!

Веселей стало ходить Юльке по лесу. Вон сосны хвою на свежий снег просыпали — приметила. Обрадовалась березам. Посветлеет кругом, как из сосняка в березовую рощу выйдешь, будто после сумерек сразу утро наступает. И светлеет Юлькино лицо, отдыхая от тревожных дней и ночей.

Павел встречал ее одним и тем же — как только Юлька перешагивала порог избушки, просил:

— Расскажи чего-нибудь?

Юльке казалось — уж про все на свете она ему рассказала: и про школу, и про Лариску, и про Миньку…

— Расскажи, как сюда шла, что видела?

— А что видеть-то? Лес да и лес, — и спохватилась: он-то ведь не бывал еще в зимнем лесу!

— Ну, сперва, — начала она, — как из деревни выйдешь, будто в палисадник попадешь: все кустарник да подлесок. Потом в сосняк, будто что в избу через порог перешагнешь. А уж как березняк начнется, так там уж как в горнице: светло да чисто!

Слушал ее Павел, полулежа на подушках, улыбался:

— Ох, и выдумщица ты, Ульянка!

Она осмелела, попросила:

— Знаешь что, Панка? Проторил бы ты мне лыжню в том березняке! Так хочу в той горнице покататься. А?

Павел тронул струны гитары:

Будем дружить,

Петь и кружить…

Юлька смутилась, а он пообещал невесело:

— Будем, будем кататься в твоей горнице! — и попросил опять: — Расскажи еще чего-нибудь?

Догадывалась Юлька, про Тоню хочет узнать Павел. Да нечего ей было рассказать-то. Как и прежде, приезжала его зазноба по субботам на танцы, про Павла ни разу не спросила, будто и не было его на свете. Сколько раз собиралась Юлька сама подойти к ней, сказать, мол, хоть бы попроведала, да что-то удерживало ее от этого шага. То ли гордость, то ли боязнь потерять даже надежду.

Но идти ей к Тоне все-таки пришлось.

Однажды прибежала Юлька к лесной избушке с опозданием — долго перед зеркалом вертелась, распахнула дверь и остановилась как вкопанная. Деда не было. А сидел Павел спиной к ней. И так скорбно сидел, что заныло Юлькино сердце в тяжком предчувствии.

Ты, гитара, играй потихонечку, —

пел Павел, вкладывая в эти слова всю свою тоску, —

Расскажу я тебе свой секрет.

Полюбил я девчоночку Тонечку,

А она меня, кажется, нет…

Откуда взялись у Юльки силы, чтобы так же незаметно, как появилась, выйти из избушки? Но только на это и хватило. Она рванулась в синеву вечера. Уронил полено дед Футынуты, посмотрел ей вслед оторопело. Юлька бежала, соскальзывая с дорожки. Набивался в пимы снег. В березовой роще приостановилась было, но вспомнила разговор с Павлом о лесной горнице, кинулась из нее, будто от себя можно было убежать.

У старинного тесового дома отдышалась, застучала что было силы в ветхую калитку. Скрипнула сенная дверь, захрустел под валенками снег.

— Юлька? — удивилась Тоня. — Проходи!

Юлька упрямо мотнула головой:

— Я здесь…

— Холодно, проходи! — Тоня куталась в шаль.

Я свою суперницу

Повезу на мельницу!

Брошу в омут головой —

Все равно миленок мой! —

пробежала мимо ворот стая малявок с хохотом.

— Дождалась? — засмеялась невесело Тоня, захлопнула за Юлькой калитку. — А пимы-то! Ты пахала ими, ли чо ли?

В горнице никого не было.

— Ну? — повернулась к гостье Тоня.

Юлька молча смотрела на чемоданчик у двери.

— На танцы явилась? — проговорила наконец. Не сдержалась, бросила своей мучительнице в лицо: — Фэзэошница выщипанная! Присушила! В город сманила! А теперь — танцы!

— Ты что? Сдурела? — закричала в ответ «фэзэошница» и осеклась: — С Панкой, ли чо ли, плохо? Ну? Не молчи ты!

Юлька опомнилась: не за тем пришла. Заговорила, глядя мимо Тони:

— Сохнет он по тебе. Шибко. И гитару попросил, потому что тоскливо ему. Нынче пришла, а он сидит и песню про тебя поет. Про тебя песня… Если бы ты слышала! И сидеть-то еще не может…

Тоня куталась в шаль, молчала.

— Мы лечим его, лечим, а ты и издали сушишь. Не пришла бы я к тебе! — опять сорвалась на крик Юлька. — Ни в жисть бы не пришла! Да Панку жалко шибко!

Кусала Тоня крашеные губы.

— Дурочка ты еще, Юлька. Ты разве не помнишь? Ведь была, когда мы их на войну провожали. Кого я проводила да не встретила?

Юлька помнила: не отходил от Тони в тот день Петьша. Смотрел с отчаянием, бритоголовый, растерянный.

— Сон я вижу, один и тот же, — рассказывала строго Тоня. — Вот будто иду я по школьному лесу (мы с Петей все там гуляли), вот иду, а весна! Ветреники цветут, березовка из порезов капает. Иду я, а навстречу мне Петя. Я бросаюсь к нему: «Ты не погиб? — кричу. — Вернулся?» — «Вернулся, — он говорит. — Это тебя обманули, что погиб», — и берет меня за руку, и мы идем по лесу. И такая я во сне том счастливая! А просыпаюсь…

Юлька не знала, что и сказать ей на это: так похожа боль Тони на ее собственную.

— Не скрою, — продолжала Тоня, — Панку встретила, подумала: хоть один из наших ребят вернулся, может, судьба… Да нет, видно, не судьба. Хоть лучше ему?

— Встанет скоро.

— Ну, слава богу! — вздохнула Тоня, словно груз с нее какой сняли. Помолчала, добавила: — А милостыня Панке не нужна…

— Мне тоже, — самой себе сказала Юлька.

— Что? — вспомнила о ней Тоня.

— Так, ничего.

На следующий день Юлька в избушку деда не пришла.

— Опять не пришла? — удивился Павел, когда дед, подбросив в железную печурку сухого корья, предложил:

— Ну, дако, на покой нам, брат Панка, пора! Карасин зря жегчи — это тебе фу ты, ну ты!

Пылала боками печка. Мельтешили на стенах отсветы огня.

— И пошто ты, Панка, всю войну прошел, а такой несдогадливый? — разговорился дед. — Ить она, фу ты, ну ты, полюбела тебя, шибко полюбела!

— Кто? — не понял Павел.

— Хто? Хто? Онна у нас с тобой зазноба, другой не видали! А ты, дако, вчера обидел ее, как кипятком ошпаренная, выскочила! Перед дверью-то