Дороги - Белла Яковлевна Барвиш

с полок: футляр был наполнен яркими, чисто промытыми овощами. Желтела толстыми боками брюква, торчали хвостики моркови, блестели отполированные створки гороха.

— От так музыка!

— Угощайтесь! Угощайтесь! — извлекала Юлька содержимое футляра, протягивала солдатам. Аппетитно захрустели брюква и морковка.

Юлька радовалась, что не надо будет на базаре овощами торговать. А на барсучий жир у нее денег хватит! Дядя Тимофей не поскупился, хорошо за баян заплатил.

Она не ожидала, что столько соблазнов будет подстерегать ее на городском базаре. Особенно трудно было не замечать нездешние яства. Алели ломтики арбузов. Просвечивал солнцем виноград. Манили бархатистые персики. Юлька мужественно проходила мимо. Пока пробиралась сквозь толпу, ее то и дело спрашивали:

— За баян сколько просишь?

Потом Юлька долго шла мимо лотков с молоком, сметаной, мимо туесов с медом, мимо кадок с капустой, пока наконец не увидела бутылки с самодельными этикетками — «Барсучье сало».

Но и от барсучьего сала Павлу не становилось лучше. Тогда надоумили Васеню деду Футынуты поклониться. Многих поставил он на ноги травами, ему одному известными. А недавно молодую девушку Груню выходил, сказывают, сосной. Совсем плоха была, а полежала в его избушке какое-то время, на своих ногах домой вернулась.

Дед выслушал Васеню, повздыхал, повздыхал, ответил:

— Не фершал я, Васеня, пойми! Пасешник!

— Дедушко, пошто отказываешь? Груньку-то дяди Семена выходил!

— Фу ты, ну ты! У Груньки задышка была, асма по-научному. Я ее сосной выходил…

— Так и Панке сосну прописали, дедушко! Ну, хошь, на колени перед тобой встану!

Уговорила-таки деда. Кровать Павлу поставили железную, с сеткой у самой теплой стенки избушки. Осторожно, чтобы не потревожить больного, внес дед Футынуты небольшую сосенку, посадил в кадку. Корни еле втиснулись в воду. Юлька, перепачканная землей, с испугом смотрела на Павла. От ветвей, еще не успокоившихся после неожиданного переселения, на его лицо падали тревожные тени. Юлька заплакала.

— Фу ты, ну ты! — заворчал на нее дед. — Как ишо увижу, не пущу к нему, поняла?

Юлька поняла. Поскорее размазала грязными ладошками по щекам слезы, улыбнулась через силу.

— Ну, то-то, девка, — смотрел и дед на неподвижное лицо Павла. — Ничо, паря, авось да небось, выходим!

И он начал выхаживать Павла. Поил составами на меду. Заваривал травы. Каждый день менял сосенки в кадке.

Сосенки выкапывала Юлька. Старые не выбрасывала, а сажала на место выкопанной, так велел дед. Входя в избушку, она всякий раз прижималась головой к косяку и подолгу стояла так, не решаясь подойти поближе. Иногда Павел приоткрывал глаза. Этого Юлька не выносила, убегала: уж очень не его это были глаза, неподвижные, безучастные ко всему. Она убегала прямо по зарослям кустарника, без тропинок. Останавливалась только в березняке. Там наконец давала волю слезам, причитала по-бабьи:

— Какая же я несчастная! Сиротина я го-орькая! И отца-то у меня теперь не-ету! И ты-то от меня уходишь!

Слезы облегчали сердце. Уходила домой успокоенная с надеждами на завтра. И почти всякий раз встречала тетю Васеню с узелком в руках.

— Там была, мила дочь? — спрашивала она неизменно.

— Там, — отвечала Юлька и прятала зареванные глаза.

Часто приезжала из района врачиха, привозила лекарства во флаконах и таблетках, задумчиво перебирала пучочки трав. Особенно интересовалась сосенками.

— Неужели каждый день меняете? — удивлялась.

— Дак кажинный, фу ты, ну ты! Отец, царство ему небесное, научил меня этому средствию. Множину людей подымал он эдак, — словно оправдывался дед. Но врачиха не осуждала. Наоборот, все в блокнот записывала, повторяя про себя:

— В этом есть смысл, в этом есть смысл…

А Юльке плохо верилось, что в этом есть смысл.

— Погоди, торопыга! — успокаивал ее мудрый пасечник. — Вот полетят ужо белые мухи, мороз повысушит мокресь, и Панке нашему полегчает… — И, помолчав, добавлял, будто себя уверял: — Выходим.

Выкапывать сосенки становилось все труднее и труднее. Снега еще не было, но земля промерзла довольно глубоко. Юлька подолгу долбила ломиком мерзлоту. Однажды промахнулась и изо всех сил сама себе врезала ломом по ноге. От боли закружилась голова. Она обхватила ушибленную ногу, прошептала упрямо:

— Не заплачу! Ни за что не заплачу! Панка! Любую боль, муку любую вытерплю, только бы ты встал! Только бы встал!

Ему действительно полегчало с первым снегом. С глаз будто сняли повязку — захотелось смотреть и смотреть. На бревенчатые стены, утыканные мохом в пазах. На пучки трав, свисающие сухими соцветиями с потолка. На нежную зелень юных сосенок. На сахарные оладьи за окном.

— Фу ты, ну ты! — только и смог сказать дед, войдя в избушку с охапкой дров. Засуетился, не зная, куда пристроить их, приговаривал: — Знать-то, отутобел солдат! Знать-то, отутобел!

Вбежала с выдолбленной из земли сосенкой Юлька. «Панка! Тебе лучше?» — хотела крикнуть, да губы не слушались, и она смотрела во все глаза.

— Ну вот, — слабо улыбнулся Павел сухими огромными глазами. — Елка есть, Снегурочка тоже. И Деда Мороза, — он с трудом перевел глаза на деда Футынуты, — найти можно.

И дед и Юлька зачарованно смотрели на Павла, боясь, что пригрезилось им все это. А он, устав вдруг, закрыл глаза, замолчал. Молчали и дед с Юлькой.

— А правда, — спросил через мгновение Павел, не поднимая век, — какое нынче число?

— Первое, — прошептала Юлька. — Первое, — забыла назвать месяц.

А Павлу, казалось, это было ни к чему.

— Первое, — повторил он сквозь сон. — Первое… Это хорошо, первое.

— На сон, фу ты, ну ты, потянуло, — радовался дед, — теперь уж отутобеет… теперь уж да…

Юлька на цыпочках пошла к двери.

— Ульянка, — остановил ее сонный голос Павла. — Принеси-ка мне гитару.

Она оторопело уставилась на деда:

— Правда, ли чо ли, дедушка?

— Конечно, правда, Ульянка, — ответил Павел. — Какой же Новый год без музыки? Я буду играть, а ты танцевать…

После тревог

Спит городок, —

попытался он даже спеть. Но сон заволакивал его. — А танцевать-то ты научилась ли, пока я тут?.. Ну ничего, я буду играть, а ты… — бормотал Павел, и голос его уютно погружался в сон. Не в забытье, а в живительный, желанный, как после хорошей работы, сон.

Пока Юлька несла гитару по улице (а ее ведь не спрячешь под полу), чуть не из каждого окна выглядывали любопытные. Выбежала, накинув платок на голову, тетя Танечка, спросила:

— Далеко ли с гитарой-то?

— Да Панка попросил, — радостно отвечала Юлька. — Полегчало ему, тетя Танечка!

Молодая вдова Танечка смотрела ей вслед, не торопилась в тепло.

— Улюшка! — окликнула Юльку тетенька Шишка, поднимаясь на берег от проруби и радуясь возможности постоять, успокоив руки на коромысле. — Далеко ли с этой безбожницей-то?

— Да Панке,