По морю прочь. Годы - Вирджиния Вулф

Но Рэчел все еще была взволнована: она не могла забыть только что увиденное. Не ответив Хьюиту, она продолжила свою тему:

– Странная вещь любовь. От нее так бьется сердце.

– Просто она очень важна, – ответил Хьюит. – Теперь их жизнь изменится бесповоротно.

– И поэтому их становится жаль, – сказала Рэчел, как будто прослеживая нить своих ощущений. – Я с ними не знакома, но почти готова расплакаться от жалости. Глупо, правда?

– Только потому, что они влюблены? – спросил Хьюит. – Да, – согласился он, подумав, – в этом есть нечто ужасно жалкое.

Они уже отошли довольно далеко от рощицы и набрели на закругленный овражек, очень соблазнительный для спины. Они сели, и впечатление от любовной сцены слегка потеряло свою силу, хотя их восприятие действительности осталось обостренным, что было, вероятно, тоже результатом увиденного. Бывают дни, которые отличаются от других тем, что какое-то сильное чувство подавляет все остальные; для Рэчел и Хьюита необычным стал этот день – просто оттого, что они увидели двух человек в кульминационный момент их жизни.

– Похоже на лагерь из громадных палаток, – сказал Хьюит, глядя на горы. – И еще на акварель, правда? Знаете, как акварель высыхает на бумаге, такими гребнями? А я все никак не мог понять, на что это похоже.

Его глаза приняли задумчивое выражение, будто он что-то сравнивал в уме. Рэчел подумала, что цветом они похожи на зеленую плоть улитки. Она сидела рядом с ним и тоже смотрела на горы. Вид необъятного пространства как будто заставлял глаза Рэчел расширяться сверх их естественного размера, отчего они заболели, и она перевела взгляд на то, что было рядом. Ей было приятно пристально разглядывать кусочек южноамериканской земли: она видела каждую ее крупицу, представляя в ней целый мир, над которым она, Рэчел, имела верховную власть. Она наклонила травинку, посадила насекомое на самый кончик ее метелки и стала гадать, осознает ли оно странность своего приключения; а еще она подумала, как странно, что она наклонила именно эту, а не какую-нибудь другую из миллиона травинок.

– Вы не сказали, как вас зовут, – вдруг произнес Хьюит. – Мисс Кто-то Винрэс… Одной фамилии мне мало.

– Рэчел.

– Рэчел, – повторил он. – У меня есть тетя по имени Рэчел, которая переложила на стихи биографию отца Дамьена[37]. Она религиозная фанатичка – результат воспитания, – выросла в Нортгемптоншире, в полном безлюдье. У вас есть тети?

– Я с ними живу, – сказала Рэчел.

– Вот интересно, что-то они сейчас делают?

– Наверное, покупают шерсть, – предположила Рэчел и попыталась описать их: – Они такие маленькие, довольно бледные дамы. Чистюли. Мы живем в Ричмонде. Еще у них есть старая собака, которая ест только костный мозг… Они все время ходят в церковь. И очень часто наводят порядок в комодах. – Однако тут она сдалась перед трудностью описания людей и воскликнула: – Невозможно представить, что это все так и продолжается!

Солнце светило им в спины, и на земле перед ними вдруг появились две длинных тени: одна колыхалась, потому что это была тень юбки, а другая стояла неподвижно, поскольку ее отбрасывали ноги в брюках.

– Вы удобно устроились! – донесся сверху голос Хелен.

– Хёрст, – сообщил Хьюит, указав на тень в форме ножниц, обернулся к пришедшим и сказал: – Тут хватит места на всех.

Усевшись, Хёрст спросил:

– Вы поздравили молодую чету?

Оказалось, что Хелен и Хёрст побывали в том же месте через несколько минут после Хьюита и Рэчел и видели то же самое.

– Нет, не поздравили, – сказал Хьюит. – У них был такой счастливый вид.

– Что ж, – Хёрст поджал губы, – поскольку мне не надо жениться ни на ком из них…

– Мы были весьма тронуты, – сказал Хьюит.

– В этом я не сомневаюсь, – отозвался Хёрст. – Что именно тебя тронуло, Монах? Мысль о бессмертной страсти или о новорожденных мальчиках, которые защитят страну от католиков? Уверяю вас, – сказал он Хелен, – его может тронуть и то и другое.

Его подшучивание сильно уязвило Рэчел, поскольку она приняла его и на свой счет, но придумать ответную колкость не могла.

– А Хёрста ничего не трогает, – засмеялся Хьюит. Его, по всей видимости, шутки друга совсем не обижали. – Разве что, если бесконечное число влюбится в конечное – такое, думаю, случается даже в математике.

– Наоборот, – сказал Хёрст с легким раздражением. – Я считаю себя человеком очень сильных страстей.

Судя по его тону, он говорил всерьез. Сказанное предназначалось, конечно, дамам.

– Кстати, Хёрст, – начал Хьюит после паузы. – Я должен сделать ужасное признание. Твоя книга, стихи Вордсворта – если помнишь, я взял ее с твоего стола, когда мы выходили, и совершенно точно положил в этот карман…

– Потеряна, – закончил за него Хёрст.

– Надеюсь, – попытался утешить его Хьюит, хлопая себя справа и слева, – что я вообще не взял ее с собой.

– Взял, – сказал Хёрст. – Вот она. – Он указал на его грудь.

– Слава богу! – воскликнул Хьюит. – Теперь не придется чувствовать себя убийцей младенцев!

– Вы, наверное, постоянно что-то теряете, – предположила Хелен, задумчиво глядя на него.

– Я не теряю. Просто кладу не туда. Поэтому Хёрст отказался пересекать океан в одной каюте со мной.

– Вы отплыли вместе? – спросила Хелен.

– Предлагаю, чтобы каждый из присутствующих сейчас кратко изложил свою биографию, – сказал Хёрст, садясь прямо. – Мисс Винрэс, вы первая. Начинайте.

Рэчел рассказала, что ей двадцать четыре года, она дочь судовладельца, настоящего образования не получила, играет на фортепьяно, братьев и сестер нет, живет в Ричмонде с тетками, мать ее умерла.

– Следующий, – сказал Хёрст, усвоив эти факты. Он указал на Хьюита.

– Я сын английского дворянина. Мне двадцать семь лет, – начал Хьюит. – Мой отец был сквайром, охотился на лис. Он погиб на охоте, когда мне было десять лет. Помню, домой принесли его тело – на ставне, кажется, – как раз, когда я спускался пить чай, и я заметил, что на столе все равно был джем, и удивился – неужели мне разрешат…

– Да-да, но только факты, – вставил Хёрст.

– Я учился в Винчестере[38] и Кембридже, откуда через некоторое время мне пришлось уйти. С тех пор я много чем занимался…

– Профессия?

– Никакой – по крайней мере…

– Склонности?

– Литературные. Пишу роман.

– Братья и сестры?

– Три сестры, братьев нет, есть мать.

– Это все, что мы о вас услышим? – спросила Хелен. В свою очередь, она поведала, что очень стара – в октябре ей минуло сорок, ее отец был поверенным в Сити, но разорился, поэтому она толком не получила образования – они часто переезжали, – но старший брат давал ей читать книги. – Если бы я стала