Две Луны и Земля - Елена Щелканова

Тут маленькое отступление.

У Юльки в пятом классе, несмотря на рост первоклассницы, уже появилась настоящая грудь. Все остальные девочки, естественно, оставались плоскими, как доски, и тощими. Поэтому, конечно, Максима, на фоне его видений из ада, интересовал вполне земной вопрос, почему Юлька не падает вперед.

Юлька взахлеб смеялась.

Родители Юли работали, как и мои, инженерами. И, как моим, им тоже перестали платить зарплату. Возможно, если бы в семью приносила деньги и еду такая бабушка-добытчица, как моя, родители также продолжали бы ходить на работы бесплатно, но их бабушка оставалась обычной пенсионеркой. Она делала Юле блинчики для трехлитровой банки, но прокормить семью не могла. Юлина мама первая в семье поняла, что назад пути нет и пошла в туристический бизнес. Она открыла свою фирму и начала гонять автобусы по Европе. Поэтому, Юльке покупали не рыночную одежду, а настоящую иностранную, единственное, сильно на вырост, в основном, почему-то, взрослые мужские свитера, она носила их вместо платьев.

Юля жила за прудами, на границе с парком, рядом с Олей Незабудкиной.

Парк оккупировали наркоманы, алкаши, малолетняя шпана и, в придачу, всякого рода извращенцы. Они поделили территорию путем побоищ и обитали теперь – каждая группа строго в своей части, обычно кучкуясь вокруг малочисленных скамеек. За исключением извращенцев, те сновали везде, но опасливо, под страхом быть избитыми. Мне приходилось чуть ли не каждый день бегать в те края в гости или к Юле или к Оле. И бабушка всегда очень сокрушалась: «Добегаешься, Лена, добегаешься! Выебут тебя с сзади и спереди! Поздно будет пиздрики лить!»

Я продолжала бегать (именно бегать, не ходить) за пруды, но с паническим страхом, особенно, если бежала одна. И особенно, если в позднее время. Если я досиживала в гостях до самого вечера, меня шли встречать родители. Папу одного за пруды мама никогда бы не отпустила, поэтому, они шли вдвоем, мама снимала все украшения и не брала сумку. А обратно мы шли уже втроем и все равно боялись. Иногда мы замечали то тут, то там драки, раздавались выстрелы, мы слышали звуки бьющегося стекла. При этом, если мы с мамой шли, втянув головы и глядя только под ноги, дабы не стать свидетелями чего-то лишнего, папа озирался по сторонам, пытаясь понять, не нужна ли где-нибудь его помощь. Например, вызвать раненному скорую, или позвонить в милицию. Мама отвлекала его, как могла, но иногда не выходило, и тогда папа тащил куда-то полуживого пьяного бомжа, а тот матерился и отбивался. И шли мы уже не домой, а, например, до ближайшей травмы, которая предусмотрительно находилась у нас прямо в парке, как и отделение милиции. Однако, никакие препятствия и опасности не могли меня остановить от этих походов в гости.

«Что ты нашла в этой Юльке? – недоумевала бабушка. – Девочка хорошая, но ведь, видно же, что с приветом. Неужели нормальных нет?»

Лично мне, ответ казался очевидным, в Юльке я нашла свой потерянный смех. Когда она смеялась, (а она смеялась постоянно), все мои тревоги, все страхи, все тяжелые мрачные раздумья разлетались в стороны. Своим смехом Юлька разгоняла всякое зло, и зло за это имело на нее серьезный зуб. Но и над этим моя подруга смеялась, и этому смеху нечего было противопоставить.

Русский

Звонок Оле:

– Прикинь, четыре-четыре за сочинение ваще без ошибок.

– Офигеть!

– Да, именно!

– Чего офигеть? Опять ваши сериалы? – встряла по второй линии бабушка.

– Сима Борисовна, Лене четыре училка по русскому поставила за сочинение вообще не за что! Там даже ошибок не было!

– Антисемитка! Я ей покажу! – бабушка с грохотом бросила трубку.

– Бабушка, не надо ничего показывать. Учительница сказала, что мне надо стараться, чтоб не работать официанткой, – крикнула я, уже не в телефон.

– И блядью, чтоб не работать, – подытожила бабушка. – Тогда старайся, ладно. Не пойду пока.

Утром того дня у нас с русичкой Людмилой Михайловной Цветковой состоялся разговор:

– Ты написала не сочинение, а отписку, – сказала мне Людмила Михайловна. – Можешь лучше.

– Почему отписку? – что-то внутри меня сжалось и с грохотом обрушилось вниз.

– Лена, ты надеюсь, не официанткой мечтаешь стать, не продавщицей в ларьке?

– Эээ…нет. (Хотя не понятно, что в этом плохого, если там платят. Почему бы и нет?).

– Ну, хорошо, а то иначе и русский язык тебе совершенно не к чему. Говорить и писать на языке Шарикова вполне достаточно.

– А кто это Шариков? У нас вроде такой мальчик учился одну четверть.

– Такой мальчик, Лена, у всех учился и будет учиться. А тебе надо писать как следует. Как, Лена, ты собираешься выбиваться в люди? Ты не думала?

Вот так я впервые задумалась о русском языке, как о ключе, который сможет открыть мне дверь в другую жизнь, прекрасную как стеклянные шарики из Африки и белые дедушкины кроссовки. Может быть, я даже стану писателем. Но я быстро отмела эти мысли. Скорее всего, в лучшем случае, придется идти в ларек, это и то, если повезет.

Моим родителям, например, хронически не везло. Так и застряли во времени на своих работах, хоть там давно не платили. А мне это невезение точно передалось по наследству, как передался мне по наследству, к примеру, сколиоз. Только сколиоз был виден невооруженным глазом, а невезение, возможно, просто затаилось и готовилось проявить себя в недалеком будущем.

Волшебство

На новогодние каникулы мы поехали в Лугу. Бабушка уже смирилась с нашим свободолюбием. И с тем, что я вернусь, скорее всего, снова с потерей веса. Но может, ей тоже хотелось хоть ненадолго отдохнуть от нас, если она в очередной раз это разрешила.

Новый год мы, естественно, праздновали дома. Хотя путевку оплатили с двадцать восьмого декабря, но о том, чтобы оставить бабушку одну на сам праздник не шла и речь. Бабушка с утра вымылась при помощи мамы, (сама в ванну она не могла залезть из-за артроза, у нее не сгибались колени), сготовила оливье, достала из тайного холодильника банку икры и четыре мандаринки. Папа предложил разыграть мандарины путем лотереи, потому что они выглядели совершенно разными по размеру. А папа категорически не хотел получить самую маленькую мандаринку.

И началось.

В этот скандал бабушка