За стеклом. Окно в Париж 1968 - Робер Мерль

все это его забавляло, злило, умиляло. В сущности, нет никого лучше этой малявки – совершенно не думает о себе, добродетельна до мозга костей и в то же время наивна, по-настоящему наивна, а не разыгрывает из себя святую простоту, как все эти шлюхи.

– Послушай, – сказал он добродушно, – перестань ты придираться.

– Я перечитываю, – сказала она с вызовом, не отрывая глаз от листовки.

На самом деле Дениз даже не могла читать. В горле у нее стоял ком, строчки прыгали перед глазами… Я всем отвратительна, гнусный характер, слезы, заявила, что ухожу, набросилась на ребят, какой стыд.

– Кончила? – сказал Мериль. – Ну, чего ты тянешь!

– Оставь меня в покое, – сухо сказала она, склонившись над листовкой.

Мериль обменялся улыбкой с Жоме поверх соломы ее волос. Ох, уж эти девочки! Дениз слышала, как ребята над ее головой рассуждали о создавшейся ситуации, мирно перекидывались словами. Нет, читать она не могла.

– Ну вот, – сказала она и встала, держа в руке листовку. – По-моему, все в порядке. Я сматываюсь. Привет.

– Подожди меня, – сказал Мериль.

Жоме проводил их взглядом.

– Можно сесть к тебе? – сказал Менестрель, подсаживаясь к столику. – Я не помешаю? Ты не ожидаешь еще одну прихожанку?

Жоме рассмеялся и искоса посмотрел на Менестреля. Этот паренек ему нравился. Живой, насмешливый, милый. И, несмотря на свое происхождение, сердцем склоняется влево.

– Садись, – сказал он, подняв брови, – не вечно же говорить о серьезных вещах.

– Но я как раз собираюсь говорить с тобой о серьезных вещах, – сказал Менестрель. – Пока ты промывал мозги активистке, я почувствовал, что затяжелел стишком.

Жоме посмотрел на него.

– Не вижу следов беременности.

– Я разродился, – сказал Менестрель со стыдливой миной. – Вот дитя.

Он вытащил из кармана бумажку. Это была листовка, ему сунули ее у входа в рест, и он использовал оборотную сторону. Просто поразительно, сколько листовок потреблял Нантер.

– Прочесть?

– А сколько в нем строк, в твоем стихе?

– Восемь.

– Тогда давай.

– Ах ты ревизионистская контрреволюционная сволочь, – сказал Менестрель, – если ты предпочитаешь короткие стихи, почему ты читаешь Арагона?

– А я его не читаю.

– Какой позор! Члена ЦК!

Уперев ладони в ляжки, Жоме расхохотался. Вот так. Это была хорошая минута. Они сидели бок о бок, плечо к плечу и несли чепуху.

– Вернемся ко мне, – сказал Менестрель. – Я назвал свой opus magnum[21] – «Опыт порнопоэзы». Будут комментарии?

– К заглавию – нет.

– А ведь тут имеется довольно изящная аллитерация.

– Знаешь, есть русская пословица: курочка в гнезде…

– Ладно. Продолжаю. Это диалог.

– Давай договоримся, это стих или пьеса?

– Это стих в диалогической форме.

– Внимаю.

– Вот, – сказал Менестрель.

ОПЫТ ПОРНОПОЭЗЫ

– Барон, какой большой у вас… урон!

– Увы, маркиза, был несчастный случай…

– О боже! Случай ваш не самый лучший!

Пожалуйста, барон,

Подите прочь и кликните лакея.

– Лакея? О мадам! Ничтожество! Плебея!

– А что! Плебей способен вызвать страсть,

Была бы у него мужская снасть![22]

Жоме хохотал, запрокинув голову. Он ощущал возле своего плеча плечо Менестреля, также сотрясавшееся от смеха. Через минуту Жоме затих и сделал серьезное лицо. Менестрель, подражая ему, также перестал смеяться и, положив руки на стол, сказал с важным видом:

– Будут комментарии?

Жоме нахмурил брови, поднял указательный палец правой руки и сказал, четко артикулируя:

– Форма строгая. Идея отличается чистотой. Легкая кальвинистская тенденция уравновешивается влиянием Поля Клоделя.

– Позволь, – сказал Менестрель оскорбленно. – Я принимаю Клоделя, но против кальвинизма протестую. Несмотря на свою прогрессивную направленность, стихотворение лежит целиком в католической традиции.

– Прогрессивную направленность? – сказал Жоме, склоняя голову и морщась.

– Я удивлен, – сказал Менестрель. – Я удивлен, что ты не ощутил дыхания революции. В двух последних строках уже содержится весь дух 1789 года.

– Дух санкюлотов.

Они переглянулись, довольные друг другом. Вот. Это было здорово. Несмотря на разницу во взглядах, они понимали друг друга с полуслова. Они чувствовали себя сообщниками.

Мир состоял, с одной стороны, из слабаков, старых кретинов, которые слишком принимали себя всерьез и ни хрена не тумкали, а с другой стороны, из молодых парней, таких, как они, сильных, сообразительных и полных жизненных соков.

– Вам весело, – сказала Жаклин Кавайон, держа в руке чашку кофе. – Можно, я сяду с вами?

Менестрель посмотрел на нее и на девочку, которая стояла рядом. Широкие скулы, слегка раскосые глаза, матовая кожа – все свидетельствовало об эстетически удачном смешении по крайней мере трех рас, с явным преобладанием, во всяком случае во внешнем облике, белых предков.

– Конечно, – сказал Менестрель. Он сам не понимал, радует его или нет это вторжение. Высокая полукровка со своей стороны не скрывала, что затея Жаклин ей совсем не по душе. – Конечно, – повторил Менестрель.

Девушки сели. Жаклин поспешно, ее приятельница с оскорбительной медлительностью, не глядя на мальчиков, храня выражение снисходительного презрения на своих полных губах. Менестрель сложил исписанную листовку и сунул ее в карман.

– Вы знакомы? – спросил Менестрель.

Жоме покачал головой.

– Жоме, – сказал Менестрель, сделав неопределенный жест рукой. – Социолог. Живет, как и мы, в общаге. Жаклин Кавайон.

Он посмотрел на метиску, подняв брови и как бы спрашивая ее имя, но та откинула голову, поглядела на него со спокойной наглостью и отвернулась, не сказав ни слова.

– Ида Лоран, – равнодушно сказала Жаклин. – Я тебя знаю, – продолжала она оживленно, вперив в Жоме свои великолепные глаза. – Я обратила на тебя внимание на последней Г.А. в общаге. Ты, похоже, был против.

Глаза Менестреля опять остановились на Жаклин, Он вспомнил с приятным чувством обладания, как она посмотрела на него, выходя с занятий Левассера. Жаклин откинулась на спинку стула, выпятив живот, ее круглое лицо было обращено к Жоме. Она была в узком черном выше колен платье с молнией спереди, облегавшем ее полное тело; ноги, обтянутые черными колготками с геометрическим рисунком, были скрещены. Ида Лоран сидела рядом с ней, положив руки на ногу, выпрямясь в изящной, но напряженной позе. Лицо ее было неподвижно, как у идола, властные раскосые глаза не отрывались от Жаклин Кавайон. Недурна девочка, можно даже сказать в определенном плане красива, но зато холодна, враждебна, полна отталкивающего презрения. Вот чокнутая, что я ей сделал? Или вся моя вина в том, что я парень?

Поскольку Жоме ей не ответил, Жаклин повторила:

– Ты, похоже, был против.

Жоме нежно поглаживал чашечку своей трубки. Когда он заговорил, голос у него был какой-то механический, точно он сам не придавал своим словам никакого значения:

– Я согласен с общими требованиями, утвержденными Генеральной ассамблеей, но полагаю, что степень важности каждого из них определена неверно.

– Не поддавайся, Жаклин, – смеясь, сказал Менестрель. – Он