Тайна мистера Сильвестра - Анна Кэтрин Грин

— Ты моя дочь! — говорил он. — Я люблю тебя, даже теперь, но сделай еще шаг к человеку, ожидающему тебя у калитки, и дверь, отворившаяся для тебя закроется навсегда.

— Полковник! — воскликнула я.

— Но он не слышал меня.

— Я мечтаю об этом! Я не хочу возвращаться! — сорвалось с бледных губ девушки. — Для меня нет радости в этом пошлом доме, я хочу жить с человеком, которого обожаю!

— Джекилина! — вскрикнула я, бросившись вперед, — подумай, дитя, что ты делаешь! Ты идешь не к жизни, а к смерти. Ты не можешь жить с человеком, который отнимает тебя у жениха, увозит из отцовского дома, от могилы матери, для того чтобы погрузить тебя в бездну нечестивости, лжи и разврата! Джекилина, Джекилина, ты еще чиста, вернись к нашей любви, чтобы мы не умерли от стыда на этой лестнице, по которой твою мать несли в могилу!

Она задрожала, ухватилась за перила и оглянулась на отца.

Лицо его было жестко как кремень.

— Ты должна остаться здесь по собственной воле, — сказал он, наклонившись к ней, но не делая ни шага, — я не хочу держать никого насильно в моем доме. Я должен во всем полагаться на тебя или совсем не доверять. Скажи, чего ты хочешь? Родительского благословения или проклятия?

— Проклятия, если вы предоставляете мне выбирать, — сорвалось с ее губ, — я не желаю благословения, разлучающего меня с ним.

Она указала на дверь с таким взглядом, который показывал страшную любовь, против которой ничего не могли сделать наши предостережения и мольбы.

— Будь же ты проклята, убийца семейной чести, родительской любви и материнской памяти! Будь проклята и дома и вне его! И в радости твоей первой страсти, и в тоске твоего последнего отчаяния! Доживи до того, что будешь глядеть на эту дверь как на врата рая, и найдешь ее запертой! Пусть твои дети, если дьявол наградит тебя ими, обратятся против тебя так, как ты обратилась против меня!

И, бросив на дочь взгляд, от которого мои волосы встали дыбом, он упал без чувств.

— Боже! — вскрикнула она и побежала к двери.

— Джекилина! — закричала я.

Она обернулась.

— Я не надеюсь удержать тебя, — сказала я, — но прежде чем уйдешь, послушай. Если со временем лицо, теперь улыбающееся тебе, отвернется от тебя, если голод, холод, позор и болезнь омрачат твое белое лицо, знай, что если отец может проклинать, женщина, любящая как мать, может простить. Отец твой сказал, что эта дверь никогда не откроется для тебя, если ты уйдешь, а я говорю тебе, что, пока я живу, я отворю тебе эту дверь, я указала на боковой вход, помни! Каждый день в этот час я буду тебя ждать. И больная, и здоровая, и радостная, и печальная. Шесть часов будет час священный. Когда-нибудь в этот час ты упадешь со слезами на мою грудь!

Она взглянула на меня своими большими черными глазами с насмешливой улыбкой, пробормотала: «Вы бредите!» — отворила дверь и бросилась в темноту, а я осталась одна в этом брошенном доме с больным хозяином.

XXVII. Тщетное ожидание

Полковник Джефа оправился от удара, но был уже не тот. Вся искренность и доверчивость его натуры заменились горечью и подозрительностью. Он не позволял при себе упоминать о Джекилине, не хотел слышать никаких намеков на то время, когда она была предметом его попечений, светом и радостью его дома. Мужчины не таковы, как женщины, дитя мое, сильное потрясение изменяет всю их натуру. Может быть, этому причиной были известия, пришедшие к нам из Бостона. Они были ужасны: вероломство Джекилины убило ее жениха. Роберт Голт, образованный, благородный, великодушный человек, был найден мертвым на полу в своей комнате через несколько дней после рассказанных мной известий, с женским перстнем в руке и с полу сгоревшим письмом в камине. У него оторвался тромб, и он скончался скоропостижно.

Эта внезапная и скоропостижная кончина человека энергичного была, может быть, причиной, почему в Гротвеле никогда не узнали подробно историю Джекилины. В то время Бостон был от нас очень далеко, и история смерти ее жениха не была известна, а о побеге ее знали. Поэтому думали, что она убежала с женихом, и ни я, ни полковник не имели мужества эти слухи опровергать.

Дитя мое, лицо у вас бело как снег, щеки румяны, вы не знаете горестей и грехов. Для вас небо голубое, леса зелены, воздух душист, лица людей не обнаруживают того, что замкнуто в их душе. Но у вас воображение развито не по летам, может быть, вы поймете, какие недели, месяцы и годы проводила я, не зная участи той, которая оставила нас. Сначала мы надеялись, да, надеялся и он. Я это видела по его глазам, когда раздавался звонок, что какое-нибудь доказательство ее существования облегчит наши опасения, если не стыд воспоминаний. Но мы ждали напрасно, время и страдания провели морщины на лбу полковника, а мое ежедневное ожидание вместо надежды приносило отчаяние.

Время также лишило полковника большей части его состояния, так что продолжать жить в этом большом доме мы могли только со строжайшей экономией. Полковник, не встававший с постели после нового апоплексического удара, получал помощь от одного господина, который говорил, что считал себя обязанным ему. Но все это вас не интересует.

Дни проходили, мрачная решимость яснее обозначалась на бледном лице полковника. Я не знала, в чем эта решимость состояла, но опасалась, и когда в один декабрьский день пришел стряпчий Фепс, я подождала, когда он уходил, бросилась к нему и спросила:

— Что он вам сказал? Я нянчила его дочь, скажите мне, что он вам поручил?

Мистер Фепс человек добрый, он видел глубину моего горя и ответил:

— Полковник взял с меня обещание заколотить лицевую дверь его дома, как только вынесут его тело из этой двери.

Заколотить лицевую дверь! Гнев его остался неумолим. Проклятие, раздавшееся в ушах моих десять лет, должно было пережить его! Со стоном ужаса закрыла я глаза руками и убежала. Взгляд на лицо полковника показал мне, что конец близок, но тем сильнее было мое желание изменить это проклятие. Подойдя к кровати, я наклонилась и подождала, пока он взглянет на меня, и тогда спросила, не желает ли он чего-нибудь сказать. Он понял меня. Взглянув на портрет жены, висевший против его изголовья, он принял строгий вид и покачал головой. Я указала на портрет.

— Что вы скажете ей, когда встретитесь с ней там? — спросила я