Тайна мистера Сильвестра - Анна Кэтрин Грин

— Я нахожу, что это самый изящный и самый приятный человек, с каким мне когда-либо случалось встречаться, — сказала я. — Разве он твой жених, Джекилина? Ты выходишь за него замуж?

Она обернулась ко мне и прямо взглянула на меня своими загадочными глазами.

— Вы должны спросить у папы, — сказала она, — это зависит от него.

«Так ли?» — невольно шепнула я себе, глядя на ее гордо поднятую голову.

— Отец твой не станет идти наперекор, если предмет твоей любви человек достойный. Он сам очень нежно любил твою мать.

— Он любил? — вспыхнула она и прямо посмотрела мне в глаза.

— Я никогда не видела такой любви! — воскликнула я, смутно вспомнив, что имя матери всегда волновало ее. — Они не выказывали своей любви перед светом, но здесь, в своем доме, они жили, душа в душу.

— И вы предполагаете, — вскричала она, и каждое слово срывалось с ее губ как искра, — что если бы я сказала моему отцу, что моя душа наконец нашла себе друга, что это сердце она ударила себя в грудь наконец встретило своего властелина, что причудливый характер, которого вы иногда боялись, стал частью другой жизни, другой души, другой надежды, вы думаете, что он послушает меня? Молчите! — вскричала она, видя, что я хочу заговорить. — Вы говорите о любви, что вы знаете о ней, что знает о ней он, который, несмотря на то, что жена его умерла, остался жить? Разве любовь — значит сидеть у камина рука об руку, когда зимний ветер бушует? Любовь — значит идти по зимнему ветру, разбрасывать свою душу пламенными искрами в темноте ночной. Видите вы эту звезду?

Мы стояли у открытого окна.

— Теперь она сияет высоко, но скоро погрузится в океан, так и некоторые люди парят высоко, пока невидимая рука не заставит их пасть.

— И ты любишь таким образом, — прошептала я, дрожа перед силой ее страсти.

— Иначе и быть не могло бы, — сказала она. — Ведь вы сами говорите, что он благороден, красив и привлекателен.

— Да, да, — прошептала я, — но…

Она не слушала меня и торопливо продолжала:

— Кричала ли от радости моя мать, когда лошади моего отца понесли их к пропасти? Прильнуть на несколько минут к груди любимого человека и потом с криком блаженства полететь с ним в глубину пропасти, вот что я называю любовью…

Она замолчала, глядя на меня со всем блеском своей красоты, потом вдруг утихла, с быстрым движением насмешливо поклонилась мне и ушла.

Вас не удивит известие, что всю ночь я сидела и прислушивалась к малейшему шороху за дверью.

На следующий день мистер Голт опять был у нас, а через две недели сделал официальное предложение Джекилине. Я никогда не видала полковника Джефу более взволнованным. Он искренне восхищался молодым человеком. Со светской точки зрения, этой партией он мог гордиться, с другой стороны, расстаться с единственным существом, которое он любил, было все равно что отрезать себе руку или выколоть глаз.

— Вы думаете, что она любит его? — спросил он меня с редким снисхождением. — Вы женщина и должны ее понимать лучше, чем я. Вы думаете, что она любит его?

После того, что я слышала от нее, я могла только ответить:

— Да, но у нее сдержанный характер, поэтому она скрывает свои чувства в его присутствии, но любит его страстно.

Он опять повторил:

— Вы женщина и должны знать.

Потом позвал к себе дочь.

Не знаю, что произошло между ними, но полковник ответил мистеру Голту, что он согласен, если будет согласна его дочь. Я узнала это от самой Джекилины, которая принесла мне письмо, чтобы отправить его на почту.

— Вы видите, что отец вас понимает, — сказала я.

Она насмешливо сжала свои пунцовые губы, но не ответила ничего.

Конечно, мистер Голт лично ответил на посланное письмо.

Джекилина приняла его с причудливым кокетством, которое, очевидно, приводило его в недоумение. Однако она приняла от него перстень и прошептала, проходя мимо моей двери:

— Я помолвлена, и с Голтом!

Слова эти долго раздавались в моих ушах, почему? Она не желала поздравлений и не позволяла говорить соседям о ее помолвке. Она даже сняла перстень. Никто не смел ей возражать, даже отец, несмотря на его церемонность во всем, что касалось общественных приличий. Дело в том, что Джекилина была совсем не такой, какой была до тех пор, как дала слово Голту. Когда он уехал, сказав ей, что едет готовить золотую клетку для своей птички, она очень изменилась. Холодная сдержанность сменилась лихорадочным ожиданием. Она ходила по комнатам, как будто на полу были горящие угли, а из окон смотрела так, точно на них были решетки, как в тюрьме; день и ночь смотрела она в окно, а сама не выходила никуда. Письма, получаемые от жениха, она читала небрежно и тотчас бросала по прочтении, она жаждала его приезда. Отец отмечал ее тревожное состояние и часто вздыхал.

А я потихоньку плакала.

«Если он не ответит ей такой же страстью, — думала я, для моей любимицы жизнь покажется адом!»

Вдруг в один день вся тревога исчезла. Красота ее вспыхнула как пламя, я смотрела на нее с удивлением, пока она не сказала:

— Мистер Голт будет сегодня.

Тогда мне стало все понятно, и я, улыбаясь, занималась моими делами.

Она оделась так, как никогда раньше, и показалась мне великолепной в своем бостонском платье. Она была ослепительна, как прелестная картина, но на пальце ее не было перстня.

— Джекилина! — вскричала я, — ты забыла кое-что, — и я указала на ее руку.

Она покраснела и вытащила перстень из кармана.

— Он со мной, — сказала она, — но он мне велик, — и опять небрежно положила его в карман.

В три часа пришел поезд. Я видела, как глаза ее сверкали, а губы горели. Через несколько минут два человека показались в калитке.

— Мистер Голт и его брат! — так было доложено.

Но мне этого не было нужно, чтобы понять наконец Джекилину.

XXVI. Правосудие мужчины и милосердие женщины

Встречали ли вы когда-нибудь человека, который произвел бы на вас ошеломляющее впечатление, подобное разряду электрического тока? Таков был мистер Роджер Голт, который вошел в калитку вместе с женихом Джекилины. Нельзя сказать, чтобы он был красавец. Он ни на минуту не мог вынести сравнения со своим братом, а между тем, когда они оба были в комнате, вы смотрели только на него. Он казался моложе, был ниже ростом, а между тем в разговоре занимал главенствующую роль.

Меня