Тайна мистера Сильвестра - Анна Кэтрин Грин

дойти до постели, где испустил последний вздох. Это кресло ждет, здесь все ждет. Я думала, что конец настал сегодня, что ожидание кончилось, но Господь в Своей премудрости сказал «нет», и я опять должна ждать. Ах! Скоро настанет другой конец.

Уныние, с которым она произнесла эти слова, не оставляло сомнений, что она имела ввиду, и чтобы успокоить ее, Поола придвинула к ней стул и села возле нее.

— Вы хотели рассказать мне истории о великой любви и великой преданности, — сказала она. — Не можете ли вы сделать это теперь?

Старушка вздрогнула, торопливо осмотрелась вокруг и остановила взор на лице Поолы.

— Это вы написали поэму, — прошептала она, — я помню.

Потом неожиданно наклонилась вперед и, откинув волосы со лба Поолы, воскликнула:

— Вы похожи на нее, у вас такие же черные волосы и дивные глаза, может быть, красивее, но похоже на ее глаза. Вот почему я ошиблась!

Она вздрогнула, тихо зарыдала, но тотчас преодолела свое волнение и, взяв Поолу за руку, продолжала:

— Вы молоды, дочь моя; молодость не любит носить тяжести; могу ли я, посторонняя, просить вас разделить со мной мою ношу?

— Можете, — ответила Поола. — Если это может хоть сколько-нибудь облегчить ваши страдания, я охотно вам помогу.

— Поможете! Неужели небо послало мне помощь, которой требовал мой упавший дух? Могу я положиться на вас, дитя? Но я не возьму с вас обещания, пока вы не услышите мою историю. Никому не сообщала я тайны моей жизни, но с той минуты, как увидала ваше прелестное личико, я почувствовала, что через вас придет мне помощь, чтобы облегчить мои последние минуты и сделать менее горькими мои последние дни. Встав с кресла, она повела Поолу к двери, которую торжественно отворила.

— Я рада, что вы здесь, — сказала она. — Я никогда не пригласила бы вас сюда, но так как вы сами переступили порог этого дома, вы должны увидеть и узнать все. Так вы лучше поймете мой рассказ.

Она повела ее по темному коридору, отворила настежь другую дверь, и комнаты исчезнувшего Джефы явились перед ними. Видение было страшное. Сумерки с трудом позволяли рассмотреть вещи, когда-то великолепные. Несмотря на свое самообладание, которому уже успела научить ее жизнь, Поола отступила, говоря:

— Как здесь грустно!

Но старушка, не обращая на нее внимания, торопливо потащила ее по полинялому ковру, мимо полинялых кресел и тяжелых шкапов, в переднюю.

— Я сама не была здесь целый год, — сказала мистрис Гемлин, со страхом осматривая темный коридор. — Нечасто могу я выносить воспоминания, связанные с этим местом.

Она указала одной рукой на дверь в конце коридора, потом посмотрела на широкую величественную лестницу, которая вела наверх.

— Старинная, славная лестница! Но это место проклятое, дитя мое.

Не обращая внимания на трепет Поолы, она повела ее наверх.

— Посмотрите, — продолжала она, когда они дошли до квадратной площадки, с каждой стороны которой находилось несколько ступеней. — Теперь так не строят. Но полковник Джефа не любил ничего нового и дорожил своей величественной старинной передней и лестницей более, чем всем остальным. Но пойдемте, становится темно, а вы должны видеть ее комнату.

Комната эта находилась возле лестницы, и все в ней казалось таким же печальным, как и во всех других комнатах, но все же в ней чувствовалась какая-то надежда, глубоко тронувшая Поолу. За темными занавесками кровати выглядывали пуховые подушки, обшитые пожелтевшим кружевом, одеяло было откинуто, как бы ожидая хозяйку, а сложенные в старинном камине дрова ожидали, когда их зажгут.

— Видите, все ждет, — сказала старушка дрожащим голосом.

В углу комнаты стояли пяльцы с неоконченным и полинявшим вышиванием. Иголка висела на нитке и моток зеленой шерсти лежал сверху. Поола вопросительно посмотрела на это.

— Точь-в-точь так, как она оставила; он никогда не входил в эту комнату после того, а я не дотрагивалась. Так и фортепиано внизу. Последняя пьеса, которую она играла, еще лежит на пюпитре. Я так ее любила и думала, что она вернется через несколько месяцев! Посмотрите, вот ее Библия. Она никогда ее не читала, но дорожила ею, потому что она принадлежала ее матери. Я положила ее на подушки, где она увидит ее, когда вернется преклонить свою бедную усталую голову.

С благоговением старушка отдернула занавеси и показала маленькую Библию, густо покрытую пылью.

— Кого же вы так любите? И зачем она вас оставила? — спросила Поола со слезами на глазах.

Старушка схватила ее за руку и торопливо увела в нижнюю комнату.

— Я скажу вам, почему я ждала так долго. Только имейте терпение, пока зажгу лампу. Становится поздно, вдруг странница, проходя мимо, увидит, что все темно, и подумает, что я забыла о моем обещании и что меня здесь нет.

XXV. Джекилина

Есть люди, выглядящие так, словно никогда не знали семейного тепла, а между тем чувствующие его глубоко и горячо всем сердцем. Таким был полковник Джефа. Вы, без сомнения, слышали в детстве, что соседи думали об этом величественном старомодном джентльмене. Он был в молодости так красив, в мужественном возрасте так горделиво сдержан, в старости так суров, что не мог не быть предметом разговора во всяком городе, считавшем его своим среди сограждан. Только от меня, его родственницы и экономки, можете вы узнать, с какой непоколебимой преданностью и любовью отдавал он свое сердце своей семье.

Когда он женился на мисс Кери, в свете говорили: «Он выбрал красавицу, потому что такое прекрасное личико приятно видеть за обеденным столом!»

Но мы, то есть молодая жена и я, знали, что, женившись на ней, он выбрал единственную женщину, для которой могло биться его гордое сердце и перед которой могла бы преклониться его величественная голова. Когда она умерла, в свете кричали: «Он скоро найдет ей замену!» Но я, видевшая последний взгляд, которым они обменялись, знала, что полковник Джефа не женится во второй раз.

Девочке, которую она оставила на его попечение, была отдана вся его любовь. С той минуты, как девочка начала говорить, он сосредоточил на ней все свои надежды и всю гордость своего одинокого сердца. А гордость Джефы была так же велика, как и его сердце. Она была хорошеньким ребенком, не такая красавица, как ее мать или вы, душа моя, но все-таки настолько хороша, чтобы удовлетворить тщеславие обожавшего ее отца. Но обожание свое он не показывал открыто. Он выказывал только свою гордость. Достаточно было, чтобы дочь знала, что он любит ее. На улице и в домах своих друзей он был строгим,