Безмолвие тишины - Анна Александровна Козырева

— А так! Ни мамки, ни папки. В первый день войны погибли. Гарнизон, где жили, бомбили, одна яма осталась. Выжил малец чудом. Потом к окруженцам прибился.

— Вот! Он мстит — и я буду! — всё с тем же вызовом сообщил подросток.

— Успокойся, — тяжело выдохнул дядя Коля. — Говорю тебе: успокойся! Убежишь, говоришь? А кто ж, как мамки не стало, сестёр на ноги поднимать будет? Мамка ваша ещё одну народила. Негоже так, Василий.

— А Машка на что? Она старшей. Ей и быть большухой, — успокоиться мальчуган не мог или не хотел. Даже жевать перестал.

— Старшей, говоришь? Ты зачем на неё всё сваливаешь? Она — девка, значит, слабее. Ты — мужик. Тебе и дом держать до отца, — пытался втолковать не в меру возбуждённому подростку дядя Коля.

Старик и ещё говорил Васе нечто вразумительное, однако тот отогрелся в потеплевшей избе и, поддавшись необоримому желанию прикорнуть, сиротливо свернулся на лавке у стола калачиком.

Подросток уже не слышал, как дед оттащил, кряхтя и надрываясь, лавку поближе к печке. И как неожиданно по-стариковски расплакался:

— Ой, Настенька-Настёна, крестница любимая, омрачила смерть твоя жизню мою. Сердце защемило, местью закупорило.

Дядя Коля, укрыв древним полушубком крепко уснувшего мальчишку, сказал грустно приглушённым голосом:

— Умаялся мститель. Отомстим. Всё запомним, всех запомним.

14

Под раннее-раннее утро, когда зимняя долгая ночь нехотя тускнела в предрассветных, пробивающихся слабым светом сумерках, Васятка закоченел у остывшей печи, протопленной наспех и не жарко.

Меж тем дядька Коля уже суетился возле неё, укладывая в распахнутое устье поленья и пучок сухих лучин для быстрого розжига.

— Счас, счас быстро набежит тёпло, — поспешил он успокоить скукожившегося на лавке мальчугана. — Лежи пока. Картох отварю — и поднимешься.

— Я за гробом к тебе, — робко проговорил мальчишка, с содроганием сообразив, что как раз об этом-то накануне ничего не сказал.

— Догадался, — выдохнул печально старик. — Как знал, для крестницы сладил.

— Крестницы? — с вызовом спросил подросток. — Какой?

Мамки твоей, — тяжко вздохнул. — Она как раз перед Империалистической выскочила на белый свет. Мы с отцом её, Василием Егорычем, дружки с детства были. Вместе выпало нам в ту пору на фронт идти. Он и говорит: «Давай окрестим девчонку. Случись, что не вернусь, — ты ей за отца будешь. Крёстный — тот же отец…» Как в воду друг мой глядел: когда нас газами немец травил, не смог он оклематься. Я кое-как выжил. Потом и Гражданская началась. Три года бился.

— Против беляков! — убеждённо воскликнул подросток.

— Тогда, Васька, путаница была: сёдня ты с беляками против красных, завтра с красными против белых.

— Как это? — мальчишка не дал договорить, возмущению его не было предела. Подхватившись с лавки, он негодующе вскрикнул: — Ты, дед, что, контра был?

— Какой контра? — снова тяжело вздохнул. — Простой русский мужик, которому кто под дых даст, в том войске и бежит в атаку. И там, и тут глотку дерёшь: «Ура!»

— Как это? — упрямо не унимался подросток.

— Поднимайся. Сбегай до ветру. Поедим и пойдём могилку готовить, — пропустив мимо ушей все мальчишеские эмоции, дядька Коля властно скомандовал.

— А гроб? — испуганно бросил Васятка.

— Стоит во дворе, — успокоил его дед. — Нам сначала с тобой задачку бы тяжёлую решить, как могилку копать.

Когда подросток уминал картошку, тщательно счищая тонкую кожурку, старик снова подал ему кусок хлеба. Хотя старый хлеб был сухим и слежалым, однако всё равно это был хлеб!

— Пей из рыла! — хозяин пододвинул к гостю кувшин. — Там взвар из трав.

Мальчик припал припухшими от удара губами к узкому горлышку кувшина и отпил глоток густого настоя.

— Невкусно, но пей, надо, это тебе сил прибавит. Будем мёрзлую землю ковырять, — и неожиданно добавил: — Не одна только Софка знает, какую и когда травку с пользой оттопить.

— Какая Софка? — вопрос вырвался из уст Васятки случайно.

— Сошка ваша. Только я её больше Софкой знал, — спросил несколько иронично: — Много сказок вам там плетёт? По этому делу та ещё мастерица.

Невольно мальчишка, вспомнив о впечатлившем его рассказе старухи, сказал:

— Она тут про страшного зверя говорила, про чудовище и его всадников.

— Да. Не одна она нынче эту сказку ли, быль ли сказывает, — вздохнул. Продолжил: — Так фашист и есть тот зверь, антихрист, — проговорив незнакомое слово, дед добавил: — Точь-в-точь зверь-чудовище многоголовое, он ещё и пострашнее будет того — из Софкиных книжек.

Деревенское кладбище было на взгорье недалеко от хутора дядьки Коли.

Прихватив лом и лопату, старик и ребёнок по снежной целине пробрались к местному погосту, где было тихо-мёртво, не хожено и не ухожено, плотно укрыто снеговым покровом.

Вглубь, где лежала вся родня, пробраться было невозможно, и они выбрали место на краю кладбища.

Очень нелегко было долбить тяжёлым ломом мёрзлую землю и стылыми комьями выбрасывать её из узкой ямы. Только подросток старался не уступать дядьке. Трудились молча, подменяя друг друга, — и каждый из них усердно пытался скрыть один от другого неминуемо надвигающуюся от усталости немощь.

— Хватит. Вылезай, — приказал ослабевшим голосом старик и подал руку мальчишке, тщательно выравнивающему лопатой боковины могилки. — Небось, глубжей уже не выдолбить, а то сами тут ляжем, — поспешил успокоить Васятку тем уверением, что, главное, гроб ляжет и торчать наверху не будет.

Обессиленный от работы подросток, непрестанно дувший от холода на руки, согласился не сопротивляясь. Дед помог ему выбраться и, критически оценив то, что получилось у немощных копальщиков, подавленно подытожил:

— Один сажень земельки да четыре доски — и всё, что нам только и нужно, — и через паузу, горько-горько выдохнув, скорбно сказал: — Только случается, что и этого конечного счастья человеку не достаётся.

Старик рано утром предусмотрительно укрепил некрашеный гроб на полозья из широких старых лыж, и они, немного передохнув после копки, потащили скорбный возок в Залесье.

— Иди передом, — дядька передал Васятке длинные вожжи, — я за тобой толкать буду.

И потянули старый да малый через силу тесовую длинную ладью, чтобы было на чём уплыть Настасье в далёкую страну Ирей.

После обеда, когда появился гроб, покойницу, обрядив с бумажным венчиком на лбу, туда положили. Меж окрещённых на груди рук её тётка Сошка аккуратно вложила заупокойную свечу. Затеплила её.

И потянулись подавленной чередой деревенские попрощаться — в основном женщины, из которых кто-то торопливо крестился, а кто-то, испуганно озираясь, проходил немо с угадываемым опасением в потухших глазах.

Неожиданно приволоклась согнутая в три погибели из соседней деревни старуха-вытница. Она упала на покойницу и пугающе взвыла: