Безмолвие тишины - Анна Александровна Козырева

Плачьте вы, детки родные,

Я трудности все пережила.

А теперь, мои детки родные,

Ведь к вам больше сюда не приду…

Дядя Коля подхватился и, сдёрнув плакальщицу с покойницы, вытолкал её на улицу:

— Ты чё, чумовая, окончательно детей решила перепугать?

А тётка Сошка как сидела в чёрном платке у гроба, так и продолжала сидеть, нечто протяжно и непонятно вычитывая из потрёпанной книги, пахнувшей незнакомым запахом воска и пылью от слежалости.

Лизка стояла около переменившейся старухи, совершенно незнакомой, страшной и отчего-то похожей на колдунью.

«Колдуй, баба, колдуй, дед…» — вздрогнула трепетная светлая душа девочки.

Чувствуя что-то такое, чему она не может не только дать ответ, но и понять смысл происходящего, девочка всё время стояла у гроба матери в тягостном молчании. Потом, ощутив какой-то недетской нотой фразу, сказанную кем-то из старух: «Бог дал — Бог и взял», Лизка, указывая дрогнувшим пальчиком в иконку на божничке, очень громко спросила:

— Это Бог?

И был холодящий всё внутри страх. На иконку девочка никогда внимательно не смотрела — боялась. Сейчас, вглядываясь впервые в тёмные большие глаза нарисованного человека, ища точный ответ для себя, она и спросила:

— Это Бог?

Старуха вздрогнула от резкого вопроса, умолкла на миг, а потом таким же чужим голосом протянула:

— Нет, не Бог. Сын Божий — Иисус Христос, — и добавила более знакомым голосом: — А рядом с ним — Мать Его. Пресвятая Богородица, — и снова заговорила-затянула слова из тяжёлой книги.

Если бы тётка Сошка на её вопрос сказала просто «да», может, Лизке и стало бы что-то понятно, но, услыхав другое, девочка оторопела.

«А где Бог?» — Лизка пристально посмотрела на иконку, в углу которой увидела маленькую иконку-картину: Красивая Тётя держала Красивого Мальчика.

Скоро мать в гробу вынесли на улицу. Когда выносили, белыми клубами ворвался холодный воздух в избу. На миг Лизке почудилось, что гроб выплывает из дверей на белом облаке.

Брат тоже нёс гроб. Он был сейчас очень взрослым. Любонька и маленькая Вера ревмя ревели. Тётка Сошка пыталась их уговорить, но напрасно: девочки продолжали плакать навзрыд. И тогда Веру прогнали в дом, где та от страха и устойчивого чувства голода спасительно уснула на полатях.

Лизка не плакала. Знала, что сейчас маму положат в яму на кладбище, забросают землёй и снегом, но она не знала, что навсегда. Девочка была уверена, что мамка будет с ними всегда, только с ними, с ней, что она — мамочка — придёт.

«Бог дал…» — значит, снова даст.

Навстречу скорбной процессии от дальнего конца улицы, понуро и устало опустив узкую голову, волоча за собой скрипуче скользящие сани, брела слепая лошадь.

Почуяв по запаху людей, остановилась и поняла, что в пустые сани положили что-то громоздкое и длинное. Развернули и, как всегда, потянули за поводок.

По известным только ей запахам и звукам лошадь верно определила направление и, пошатываясь от слабости, покорно потащила потяжелевшие сани на кладбище.

Изнуряющая суета скорбных дней отпустила на деревенском погосте.

С залесскими мужиками, вызвавшимися помочь, дядя Коля опустил гроб с крестницей в могилку и забросал её стылыми комьями земли.

Закончив работу, мужики быстро ушли, а подавленные дети остались немо и понуро стоять тесной кучкой: осознание того, что произошло, похоже, придавив с ужасом неизбежностью, окончательно постигалось ими.

Растерявшаяся Маша, с содроганием понимающая, какая забота ложится на девичьи плечи её, уже не знала, куда себя деть и что делать.

Васятка, у которого чётко неотразимой сердечной болью пробивалась одна лишь единственная мысль: «Отомщу… отомщу», сжимая онемевшие от холода кулачки, готов был броситься в незримый бой.

Перепуганная напрочь Любонька вроде утихла. После рыданий девочка часто вздрагивала, глубоко и прерывисто по-взрослому вздыхая. От непрестанных слёз девочка по-бабьи почернела и скукожилась. Жалась к старшей сестре и безучастно пустыми глазами пялилась на всё, что происходило вокруг.

Когда округлый холмик из плохо взрыхленной земли сиротливо вырос, удлинённый бугорком, дядя Коля обещающе сказал:

— Крест слажу, тогда поставлю, — и категорично сообщил: — Дуську увожу к себе. Это не лошадь, это уже одра. Ей и жить-то осталось всего ничего.

— Может, до дороги дотащит? — осторожно спросила тётка Сошка. — Одаль, глянь-ка, кака туча сбирается. Зараз беспогодица налетит.

— Садись, — милостиво согласился, предупредив, старик: — Только до дороги, а вы, — обратился к остальным, — вперёд тётки добежите по полю.

И старшая Маша, и младшая Любонька послушным гуськом потянулись за братом напрямик по цельному снегу.

Туча, набухавшая с утра вдали, настигла их; и снег, вмиг накрывший крупными хлопьями оставленное с мамкой-покойницей кладбище, настойчиво подгонял их к дому.

Налетев, закипала снежная метель и, буйствуя неистово, заметала все углы и уголочки.

Последняя метель той зимой. Заметуха белая, заметуха.

15

Сквозь маленькие окна угадывался уходящий короткий день. В доме становилось всё угрюмее и теснее. Ситцевая занавеска, из-за которой раздался тихий плач сестрёнки, потемнела.

Лизка откинула полузанавеску как могла. Подошла к зыбке, висевшей над маминой кроватью. Малюсенькая сестричка попискивала, хватала ротиком воздух. Глазки были полуоткрыты. Они просили.

Лиза, приговаривая самые ласковые слова с мамиными интонациями, достала сестричку из зыбки, перепеленала. Пока возилась с ней, малышка молчала, но, когда вернула обратно, та истошно заплакала.

Пожамкав вареную холодную картошину и завернув в тряпицу, тот жевок девочка сунула в маленький ротик, однако малышка выталкивала жамку изо рта и продолжала требовательно заливаться в плаче.

Нянька-неумеха села на кровать, стала качать колыбельку, байкать, нечто невразумительное намурлыкивая. Непроизвольно повторяя жесты и мимику матери, восьмилетняя девчушка невольно взрослела, — и дитё утихло.

Тихо стало в доме, а Лизка выскочила на улицу и, вовсе не удивляясь, что там уже лето, спрыгнула с крыльца, — и сразу увидела Его.

Он шёл от околицы прямиком к ней. Вначале девочке стало даже страшно, но всё вмиг прошло, — и Лизка побежала к Нему навстречу.

Одет Он был как-то чудно, да и весь был какой-то дивный. И очень-очень красивый. Длинные чёрные волосы. Крупный нос. Большие тёмные глаза.

Рубаха на Нём такая же, как и на их иконе, коричневая с красным. Были на Нём и брюки, как у отца, что ждут его в сундуке. Брючины аккуратно заправлены в сапоги. Одним словом, хорошо одет.

— Ты — Бог? — с ходу строго спросила Его, когда Тот подошёл ближе.

— Я — Сын Божий Иисус Христос, — ответил не сразу: тогда лишь, когда они присели на брёвнышко около старого дома Ивана Хромого.

Лизку