Вид с озера Комо - Адриана Трижиани

— Мне уже пора, — бормочу я.

— В ответ на комплимент положено говорить grazie.

— Grazie.

— Как-то неискренне, — укоряет он, придвигаясь.

— Но я правда… Спасибо! — Когда я нервничаю, то начинаю тараторить. Звучит по-дурацки, даже на итальянском во всем его великолепии: — Grazie, grazie mille.

— Теперь уже перебор, — смеется он.

Я впервые слышу смех Анджело Страццы, и это пробуждает во мне желание. Он наконец начал раскрывать себя подлинного, от чего интерес только разгорается.

— Можно один вопрос?

Анджело складывает руки на груди:

— Отвечу на любой.

— Где вы живете?

— Могу показывать, — говорит он не совсем правильно, но поправлять я не тороплюсь, просто иду за ним следом.

Анджело пересекает мастерскую и открывает дверь, за которой обнаруживается спальня. Я заглядываю внутрь. В скромной белой комнатке лишь простая мебель. Почти что монашеская келья.

— А где живут ваши жена и дочь?

— Я не женат.

Надо слушать внимательнее, когда со мной говорят по-итальянски. Со слов синьоры Страццы я поняла, что Далия — жена Анджело, а Аличе — его дочь.

— Далия со своей дочерью и родителями живет в Серавецце.

— Это далеко отсюда?

— Ну не совсем близко.

— Я думала, вы женаты.

— Нет. Это заветная мечта ее матери, — улыбается он, — да и моей тоже.

— Любой матери, должно быть.

По крайней мере, из тех, кого я знаю. Наверное, самым счастливым днем Филли Баратты был день моей свадьбы, потому что самым грустным она называет тот, когда мы с Бобби окончательно оформили развод.

— А вы замужем? — спрашивает Анджело.

— Разведена.

— Вот как. Значит, вы из этих. Всем желаете счастливого брака, но для себя выбрали другое.

— У вашей мамы отличный дом, только и всего. Там бы хватило места и для вас, и для Далии с дочерью, живи вы там в браке или без.

— А вы бы хотели жить со своей мамой? — спрашивает он.

Я заливаюсь смехом.

— Ну да, не хотела бы. Хотя что это я. Мне ведь пришлось жить с родителями. После развода.

— А дети есть?

— Пока нет, — отвечаю я и тут же ругаю себя. Могла бы сказать и просто «нет».

— Будут еще. И муж будет.

— Вы предсказатель судеб?

— Простой позолотчик, — пожимает плечами Анджело. — Я живу один, потому что женат на своей работе. И мне пора к ней вернуться. — Он помогает мне надеть жакет. — А где именно в США вы жили?

— В Нью-Джерси.

— А где теперь ваш муж?

— Живет у озера Комо. Американского, не итальянского. Тоже в Нью-Джерси, в городке Лейк-Комо. Там красиво. Есть и озеро, и океан. Большая редкость. Мы называем это место Итало-американской Ривьерой.

— Как можно уехать из такого особенного места?

— Не знаю, насколько оно особенное само по себе, но для меня точно. Все мои воспоминания связаны с ним.

— Так почему вы оставили город, который вам дорог?

— Сложно сказать.

Я вовсе не собираюсь вываливать на едва знакомого человека подробности, которыми делюсь с целой армией едва знакомых докторов «Тирами».

— В Италию либо направляются с четкой целью, либо сбегают. Так повелось еще со времен перехода Ганнибала через Альпы.

— Ни то ни другое. Помнится, когда я изучала рисунок в университете, на первом занятии профессор велел нам разглядывать пустой лист бумаги. Брать карандаш не разрешалось. Надо было просто смотреть. Рисовать позволено было лишь тогда, когда поймешь, куда хочешь двигаться.

— А ты знаешь, куда хочешь двигаться? — внезапно переходит на «ты» Анджело.

— Я вгрызаюсь в камень, как cavatori и scarpellini — горнорабочие и каменотесы. Пока не углубишься, не знаешь, что найдешь. А можно никуда не лезть и остаться в безопасности. Наверное, меня такая безопасность не устраивает.

— Как муж мог отпустить тебя?

— Еще вопрос, отпустил ли.

— Забавная ты. Можно тебя проводить? — спрашивает Анджело, открывая дверь.

— Не стоит. Сам же знаешь, где я живу. Только площадь перейти. Если зайти за угол, будет виден мой балкон.

— Знаю, — говорит он, опираясь о потертый дверной косяк. — Видел, как ты делаешь зарисовки на восходе.

Анджело тянет ко мне руку, и я беру ее. Его большая ладонь охватывает мою и легонько сжимает запястье, притягивая ближе. Я поддаюсь. От его прикосновений по коже бегут мурашки. Давно меня так не пробирало. Я придвигаюсь ближе. Анджело пахнет кедром, лимоном и морской солью, как теплый день в Тоскане.

— Когда мы познакомились, ты не пожал мне руку. Почему?

— Сам не понимаю, — отвечает он. — Может, боялся, что понравится.

Анджело притягивает меня к себе и обнимает. После ухода от мужа я скучала по объятиям, но чем ближе Анджело, тем дальше образ Бобби. Анджело скользит носом по моей щеке, пока наши губы не соприкасаются. Он начинает целовать меня. А я растворяюсь в нем.

Но ненадолго.

— Нам не надо этого делать, — говорю я срывающимся голосом, прервав поцелуй.

— Только если я тебе не нравлюсь.

— У тебя есть девушка. Мне пора.

Я выскальзываю на улицу. Лицо обдувает прохладный вечерний ветерок. Я иду к площади так быстро, что со стороны может показаться, будто бегу. Может, и побежала бы, но не хочется выглядеть так, словно я покидаю место преступления, хотя именно это я и делаю. Как же сильно колотится сердце при мысли о тепле Анджело, о его взъерошенных каштановых волосах, о бархатных глазах цвета ночного неба и о настолько сильных и выразительных руках, что позавидовал бы Адам с фрески Микеланджело. Сколько раз я срисовывала руки Адама на занятиях по искусству Возрождения в Монтклерском университете. Как так выходит, что натруженные руки — самые красивые? Приходится напоминать себе, что Анджело несвободен, а для женщин, зарящихся на чужих мужчин, в чистилище приготовлен отдельный котел. Мне должно быть от себя тошно, но я слишком изголодалась.

Вместо того чтобы сразу идти домой, я заглядываю в кофейню «Леон д’Оро» за эспрессо и сдобным печеньем (кого я обманываю, возьму два печенья). Синьорина Ледонне замечает меня и сразу начинает готовить эспрессо. Ого! Я постоянный клиент! Маленькое, но важное достижение в заграничной жизни. Отпраздную его тем, что буду неспешно тянуть кофе из крошечной керамической чашечки, а не заглочу его впопыхах. Все очень культурно. Я поднимаю руку, сложив пальцы в рогатку, в Америке это знак мира, а в Италии так можно попросить два печенья вместо одного.

В кафе забегает пушистая серая кошечка, еще маленькая. Наверное, кого-то из детей с площади. Кошечка ухожена и совсем не боится людей. Из-за черной вертикальной полоски ее мордочка напоминает венецианскую маску. Может, перед нами беглянка с неурочного карнавала? Она трется о барные стулья, а