Снежные дни сквозь года - Дарья Михайловна Трайден

сестры Н. готовят салат, когда прикованный к больничной койке криминалист Дензел Вашингтон просит Анджелину Джоли отпилить мертвой женщине руки, чтобы лучше сохранить улики. Я продолжаю работать, когда Патрик Суэйзи записывает аудиокассеты четырем разным женщинам, когда эти женщины шепчут в диктофоны свои ответы, медленно двигая губами рядом с серебристым решетом встроенного микрофона. Делаю паузу, чтобы посмотреть, как блондинка, полная праведного гнева, направляет на Суэйзи пистолет. Лежа в постели, я еще долго пишу мысленно.

После смерти матери Елена спросила меня о том, какие антидепрессанты я принимаю и как они действуют. Мы обсудили побочные эффекты и положительные изменения, но Елена так и не купила прописанные ей таблетки. Она сказала, что все это ей не близко. Не знаю, что значили эти слова. Возможно, мой опыт не смог развеять предубеждение, которое существует вокруг лечения ментальных состояний. А может, возможность облегчения горя казалась Елене абсурдной – каким образом прозрачная капсула с крошечными желтыми горошинками внутри способна сделать смерть ее матери более выносимой? Кроме того, сама идея облегчения могла показаться неприемлемой – это бы значило, что с горем возможен торг, что есть силы, способные на него влиять. Елена не раз говорила, что их отношения с матерью были, возможно, неправильными, слишком близкими и всепоглощающими, при этом добавляя: «Но они такие, какие есть». Она не хотела той помощи, которую предлагали фармакология и психотерапия – ей нужно было остаться собой и прожить потерю, не меняя сложившегося порядка вещей.

Однако порядок вещей был такой: Елена и ее мать всегда были вдвоем, расставаясь только на время недолгих поездок. Готовясь разбирать фотографии и бумаги, я надеялась узнать что-то еще: увидеть не упомянутых, но важных героев их судеб, найти размытый снимок, короткую записочку, новогоднее обещание, открытку от задушевной школьной подружки – нечто такое, что позволяло бы вообразить другое, ухватить те непрожитые, но когда-то возможные для них жизни. Однако архив, разложенный по всему моему кабинету, мало мне в этом помог.

Я вижу Еленины кровоточащие руки. Обычно она царапала место на большом пальце, где уголок ногтя соприкасается с кожей. Возможно, иногда дело могло быть в заусенце – но чаще ранки образовывались от долгого механического воздействия. Я помню, как она терла уже покрасневшую кожу ногтем указательного пальца той же руки – несмотря на кровь и мелкость повторяющихся движений, это производило впечатление величественности. Мне не приходило в голову, что она нервничает или чувствует себя уязвимо – напротив, ее презрение к боли казалось признаком чего-то надчеловеческого: огромной скуки, от которой нужно себя пробудить, раздражения от медлительности и несообразительности людей, с которыми она вынуждена соседствовать. Казалось, она знает нечто важное, чем, однако, ни с кем нельзя поделиться, – а потому указательный палец, который мог бы тянуться в направлении правильного ответа, вынужден занимать себя другой работой.

Позже, думая про окровавленные бороздки, обрамляющие ее ногти, я задалась вопросом: в чем разница между безобидной привычкой и намеренным самоповреждением? Что для нее было главным в этом действии: само движение ногтя по коже, боль, которую оно вызывало, вид крови – или нечто еще? Что она получала от этого ритуала: умиротворение, собранность, бодрость – или же фрустрацию, беспокойство и стыд?

Я тоже царапаю себя, но иначе. Я не трогаю заусенцы, не скоблю ногтями кутикулу, но раздираю лицо и кожу головы. Все начинается с прыща или участка шелушащейся кожи – я одержимо возвращаюсь к ним, сначала просто ощупывая, а потом начинаю скрести. Когда образуется ранка, я перестаю. На следующий день там появляется корочка. Я подцепляю ее ногтем и срываю. Так повторяется изо дня в день. «Убери руку», – говорит Н., когда слышит знакомое шух-шух-шух – это мои пальцы прочесывают голову в поисках корочек.

Самоповреждения такого рода называют невротической экскориацией или дерматилломанией. Они относятся к компульсивно-обсессивным расстройствам. Для медицины не важны наши различия (у Елены – кожа сбоку от ногтя, у меня – лицо и голова, у Елены – невозмутимое, открытое, публичное производство движения, у меня – стыдливое, таящееся, замаскированное). Наши состояния называются одним словом. Однако я не чувствую, что понимаю ее. Я не знаю, как оторвать кусочек кожи у ногтя. Мне никогда не хотелось такого. По ночам я отдираю слоистые белые, выпуклые коричневые, белые с коричневым пятном посередине корочки и складываю их рядом с собой на кровати, чтобы утром выбросить в урну. Она царапала себя на уроках и во время индивидуальных занятий перед олимпиадами, сидя в актовом зале и стоя на трибуне. Я не знаю, что именно побуждало Елену к этому.

Я не знаю, по чему она тосковала. Когда-то я предполагала, что все эти годы она пишет в стол, но потом начала в этом сомневаться. Про стихи она сказала совершенно определенно – мол, это не для нее. Разбирая ее вещи, я надеялась найти хотя бы дневник. Пусть короткий, где она набрасывала по паре строк в день – уже это помогло бы увидеть мир от ее лица, сдержать соблазн приписывать ей нечто, чем она, возможно, не являлась.

Я задумываюсь о разнице между всей полнотой событий, которые разворачиваются у человека внутри, и тем, что демонстрируется другим. Эта разница – вопрос не столько определенных социальных норм, ситуаций общения, целей или, наконец, честности. Кажется, что наш образ отличается от нас самих потому, что мы живы. Композиция и структура – это формы вмешательства в реальность. Для высказывания (будь оно текстовым, визуальным или каким угодно еще) необходимо это организующее, то есть вмешивающееся в действительность, начало. Наша личность похожа на глубоководную рыбу, которая при подъеме на поверхность, лишенная привычного ей давления, меняет форму. Невозможно увидеть эту рыбу такой, какой она является в естественных для нее условиях. Впрочем, внутри себя мы способны на трансгрессию. При определенных условиях мы можем почувствовать нечто, не являющееся частью нашей жизни.

У тела есть свойство переставать быть самим собой – или, по крайней мере, способность частично воспроизводить в себе нечто иное, внечеловеческое. Например, венлафаксин делает меня доро́гой, что окружала колхозный сад в Озернице. Я помню, как мы с подругой Светой переходили ручей и, хватаясь за длинные стебли растений, взбирались на холм. Перед ручьем был образцовый луг – сочная зеленая трава, тесное соседство множества цветов, дурманящий, медовый запах деревенского лета. Склон же на противоположной стороне был покрыт странными степными растениями. Редкие, тонкие и колючие, они выискивали воду в сухой недружелюбной земле. У самой дороги росло несколько шаров белой гипсофилы. Мы со Светой преодолевали ручей