Снежные дни сквозь года - Дарья Михайловна Трайден

она съедает все до конца, но чаще едва прикасается к еде. Бывает, оставляет порцию совсем нетронутой. Потом она просится на улицу, за калитку. Она стоит у забора, переминаясь на лапах, оборачивается и заглядывает в глаза, пока я не подойду. Освобожденная, она бежит искать пропитание. Черная грызет кости, глотает рыбью кожу, потрошит мусорные пакеты, выуживая оттуда картофельные очистки, а потом возвращается к нам. Она воняет заболоченной рекой и рыбой, но под этим таится теплый и свежий запах леса. Вскоре рыба выветривается, и остается только он. Черная пахнет как мох.

Я смотрю на Юпитер, лежащий пониже Луны, на Марс, парящий левее и выше, на звезды Альдебаран, Кастор и Поллукс. Все это парит над сараем Сергея, который умер прошлой зимой. Если пройти на задний двор и повернуться в сторону поля, то можно увидеть Алголь, Мирах и треугольные груди Кассиопеи. Без телефона я узнаю только Кассиопею – на все остальные приходится наводиться через специальное приложение, использующее встроенный в айфон компас и звездные карты. Я вытягиваю руки в сторону неба и читаю латинские и арабские слова, пока собаки бродят по засранному саду. Ветер раскачивает соседские качели-кокон, их цепь скрипит.

Я говорю себе: ты пишешь про землю, потому что сейчас это все, что у тебя осталось.

Самая маленькая частица

У крыльца моей пятнадцатой школы три лестничных марша: центральный и боковые. Ступени центрального и правого низкие, едва различимые, левого – искривлены временем: линия соприкосновения первой ступени и земли не прямая, а скошенная. У стены никакой ступени нет вовсе, но ближе к углу она проявляется. Можно сказать, что с разных сторон крыльца разное количество ступеней, и все они разной высоты. Движение грунта и обновление дорожного покрытия изменили место, на котором была возведена эта лестница. Движение и обновление не остановятся, и, если школу не закроют раньше, когда-нибудь у ее крыльца останется четыре ступени. Только старые фотографии и, возможно, этот текст будут свидетельствовать против.

Я лежу, выключив свет, и представляю Еленины темные окна. Если посмотреть на ее дом сейчас, в половине четвертого утра, окна без света будут как у всех.

Мое письмо – это оглаживание исчезающего и утраченного, любование и горевание. Я пишу, чтобы изменить скорость времени, – мне хотелось бы, чтобы оно не было безразлично к человеку, чтобы не двигалось монотонно и равномерно. Пускай события займут столько пространства, сколько им полагается, пускай аберрации нашего восприятия станут важнее календарных законов.

Мой последний школьный год длился долго, но это время было упругим и быстрым. Оно было как шерстяное пальто с атласной подкладкой – одно изделие, но из двух видов материи, не одинаковое снаружи и с изнанки. Я помню, как легко ускользала логика геометрии и алгебры и как трудно тянулись перемены. Как по вечерам мы сидели на диване с К., и каждое движение было напряженным и несмелым, но правильным. Как шумел старый белый компьютер с тяжелым электронно-лучевым монитором. Как скрипела входная дверь школы. Пять ступеней школьного крыльца. Запах лака для ногтей и жидкости для его снятия. Утра, обветренные и занесенные снегом, неслись стремглав – нужно было краситься, натягивать одежду, жевать кашу и глотать горячий чай, начесывать и закалывать назад прядь волос надо лбом. Разжимая черную металлическую невидимку, я чувствовала, как время убегает сквозь узкий зазор между ее ушек.

В конечном счете я все же поняла математику, физику и химию. Вычитай, вычитай, вычитай. Самой малой частицы не существует.

По кругу

Жизнь истощает меня больше, чем мысли о собственной смертности и потерях близких. В деревне продолжают бросать собак и котов. Женщины с детьми и мужчины на велосипедах недружелюбно косятся на мой двор: Черная истерически лает и мечется вдоль забора, ей вторят Граф и Бэтти, и все это выглядит устрашающе.

Молодая овчарка с впалыми боками приходит поесть. Раньше я не встречала ее на моей улице. По-видимому, собаку бросили недавно – гораздо позже, чем перестали кормить. Год назад я видела ее с хозяйкой – недружелюбной женщиной с Озерной, которая ходила, крепко натянув поводок. Так часто делают с большими собаками: не дают им играть, исследовать и обнюхивать, а вместо этого тащат вперед на крошечном расстоянии от собственных ног. Наверное, люди чувствуют, что все под контролем, когда лишают другое существо элементарных проявлений свободы и радости. Для многих идеальная большая собака – это робот, не заинтересованный ни в чем, кроме выполнения приказа. Хорошее воспитание – это лишить природных качеств, выбить нежность и дурашливость, искоренить инициативность и любопытство.

Приблудившаяся овчарка полна нежности, но напугана. Льнет к рукам, но, стоит резко пошевелиться, немедленно припадает к земле, втягивая голову в плечи и прижимая уши к затылку. Мне не по себе от этого движения ушами – оно напоминает о людях, закрывающих голову руками, чтобы смягчить готовящийся удар. Эта беззащитная жуткая поза здесь помножена на крайнюю степень уязвимости. Уши, в отличие от рук, ни капли не защитят.

Хоть я и знаю, кто ее выбросил, сделать ничего нельзя – если я обращусь в милицию, собаку попросту отправят в отлов, где посадят в тесную клетку с холодным бетонным полом. Она будет сидеть там, среди воя и вони, пока не подойдет черед на усыпление. Бывшая хозяйка получит небольшой штраф, который будет по частям вычитаться из ее зарплаты, и заведет кого-нибудь еще.

Счет

12:13–15:37.

Три часа и двадцать пять минут.

Столько времени я пробыла в Елениной квартире, разбирая вещи.

Депрессия

Повернув вентиль в крайнее положение, я подставляю руки под ледяную воду. Сначала ладони мерзнут, а потом перестают ощущаться частью тела – кажется, что я оканчиваюсь специальными ледяными насадками, нужными для мозговой работы. Охладив руки до нужной температуры, я прикладываю их к лицу. Держу на лбу, прижимаю к вискам, нежно постукиваю по щекам, вбивая внутрь строгий и серьезный холод. Мой неповоротливый мозг медленно запускается. Появляется то, что я называю проблеском, – прореха в ежедневном тумане, ведущая туда, где процветают радость и ясность. Я вглядываюсь в проблеск – это помогает начать писать. Притяжение светлого места так сильно, что длится даже после того, как лицо отогревается. Потом нужны новые стимулы, но текст сам по себе также помогает – он создает собственное притяжение, инерцию работы, инфраструктуру, в которой мысль, зарождаясь, легко обретает направление и доводит себя до конца. Я делаю записи, когда