Снежные дни сквозь года - Дарья Михайловна Трайден

не для похода в сад, а ради этой дороги. Горячий желтый песок приносил нам и удовольствие, и страдание. Сначала стопа ощущала один лишь жар. Потом, продавливая собой песок, переживала его текстуру, вовлекалась в его движение. Когда ноги увязали, казалось, что наши ступни обожжены. Мы быстро делали следующий шаг. Несколько мгновений, в которые стопа находилась в воздухе, облегчали колючее кипение крови. Когда жар становился совсем невыносимым, мы спрыгивали на обочину и ложились, задрав ноги. Палящее прикосновение солнца было холоднее песка. Иногда мы приносили с собой воду и лили ее тонкой струей на дорогу. Нам нравилось смотреть, как ручеек исчезает где-то внутри. На поверхности оставалась лишь небольшая точка, похожая на пулевое отверстие. От венлафаксина я чувствую себя этой озерницкой дорогой. Выпивая стакан за стаканом и все равно продолжая испытывать жажду, я вижу перед собой ее песок.

Ощущение своего тела как подвижной, трансгрессирующей единицы помогает мне писать. Не знаю, что было вначале – депрессия или письмо. Может ли быть так, что, вглядываясь в рвущиеся с изнанки вопросы, выписывая их наружу, я ращу в себе эту тень, множу туман, уступаю болезни пространство? Или, возможно, диссоциация, заставляющая выходить за пределы себя, и депрессия, принуждающая заботиться о поиске смыслов и связей посреди хаотической жизни, сдерживаются письмом, поскольку оно – противоположность тумана?

Депрессия превратила мой мозг в сонное место. Мои стремления лишились прочности – в любой момент может прийти состояние, которое делает все бессмысленным, мрачным, скучным. Я часто думаю о том, что держусь благодаря серии удач: будь у меня меньше денег, исчезни поддержка семьи – и болезнь ощутится иначе.

Тяжело переживать зиму.

Симптомы депрессии выражаются ярче, мир же тускнеет. Каждый день – упражнение в дисциплине, на которое часто совсем нет сил. СДВГ выбивает из-под ног все то, что могло бы поддержать. Ежедневные двенадцать капель аквадетрима не помогают. Мне нужно увидеть солнце, но его все нет.

Я разеваю рот, и туда, в черный кружок сонного горла, летят телефон, покрывало, кровать, улицы Озерная и Луговая, оба деревенских магазина (работающий и закрытый), наконец, вся деревня. Я не знаю, откуда внутри берется этот простор. Я зеваю во время созвона (произношу первый слог, и мой рот растягивается и замирает так на несколько секунд, и я закрываю его ладонями, пораженная тем, как силен этот зевок, а два человека ждут, когда я закончу слово). Через минуту зеваю снова – так же неудержимо, широко, спазматически. Я бы хотела вернуться в постель и заснуть, но на это чувство нельзя полагаться – оно появляется каждое утро.

Я пишу в поле, и кожа рук краснеет и трескается от холода. В одной руке – собачьи поводки, в другой – телефон, чей дисплей усеян радужными точками: идет дождь. Мои собаки роют землю, фыркая и пыхтя от усердия. Варины лапы грязные, и я с грустью думаю о том, как придется тереть их полотенцем.

Мой способ письма – это записи на бегу, которые потом становятся небольшими главками, объединенными периодом и темой, а после структурируются в систему взаимных перекличек, развитий или опровержений. Пожалуй, это также стратегия работы с невыносимым, ускользающим, бессмысленным – дробя мир на фасетки стрекозиного глаза, я разделяю его на посильные для осмысления и чувствования этапы. Так, письмо повторяет мое собственное внутреннее устройство.

В кабинете на чердаке хранится садху – специальная доска с гвоздями. Перед тем, как начать писать, я на некоторое время становлюсь на нее, чтобы разогнать вечный туман внутри головы. Сажусь в кресло перед письменным столом, располагаю ступни на остриях и, опираясь обеими руками о подлокотники, быстро поднимаюсь. Венлафаксин. Депрессия. Сон, наброшенный на каждый день жизни. Я стою на гвоздях совсем недолго – несколько десятков секунд, во время которых не отрешаюсь от боли, как предлагает традиция йоги. Я концентрируюсь на дискомфорте, приливающей к ступням крови и коже, что вдавливается внутрь.

Заставляя себя писать, я чувствую, как время перестает быть вязким. Слова, которые я печатаю, спрятавшись на чердаке, пронзают время, как гвозди садху. К местам, припечатанным остриями пунктуационных знаков, приливает смысл. Кисель жизни заливается в металлическую кондитерскую форму.

Всех умерших, кого я знала, хоронили зимой, поэтому, встречая в книгах описания похорон в другое время года, я удивляюсь. Твердая неподатливая земля, колючий холод, ветер, бросающий в лицо снег, – это впечатление зацементировано во мне как необходимый антураж смерти. Мои зимние депрессивные эпизоды, возможно, тоже являются ее разновидностью.

Некоторые заметки об участии

10 июня 2024

Когда мы выходим на вечернюю прогулку, собаки замечают на асфальте крошечную лягушку. Варя трогает ее носом, и лягушка прыгает в сторону. Я подзываю собак к себе, и мы идем дальше. Я думаю, что стоило бы перенести лягушку через дорогу, но не уверена, в какую сторону она направлялась. Кроме того, поводки крепко натянуты, и я, влекомая ими, шагаю вперед. Уже поздно, думаю я. Вряд ли здесь кто-то проедет. На обратном пути я перенесу ее на другую сторону. Мы проходим последний фонарь, двигаемся в темноте. Я слышу позади шуршание шин и мягкий гул двигателя. Асфальт под моими ногами, прежде черный, на секунду заливает светом. Автобус сворачивает и выруливает в сторону птицефабрики.

Я смотрю вслед автобусу и думаю о лягушке. Успела ли она уйти? Тяну поводки, чтобы быстрее вернуться. Мне не хочется больше рисковать. Нужно найти ее и немедленно перенести через дорогу. Я иду, опустив голову, и приглядываюсь к асфальту. Варя замечает лягушку первой. Собака трогает ее носом, но на этот раз лягушка не прыгает. Я наклоняюсь и прикасаюсь сама. Лягушка неподвижная, плоская, мои пальцы куда-то проваливаются и скользят.

Сначала кажется, что я не особенно расстроилась, но позже, уже лежа в кровати, я продолжаю думать о ней.

18 июня 2024

Мертвый уж, расплющенный и высохший на солнце, зацепился за Варин поводок. Не меняя формы, прямой, как лист, он поднялся над асфальтом, балансируя на темной биотановой ленте. Несколько секунд он парил, пока я не встряхнула рукой. Поводок дернулся, и уж с шуршанием опустился на дорогу.

19 июня 2024

Сегодня распустилась первая лилия. Это нежно-кремовый азиатский гибрид Easy Waltz. Луковица долго пролежала на почте, поэтому растение получилось слабым: желтоватые листья, согнутый ствол, чахлые лепестки. Я надеюсь, что в следующем году лилия будет красивее и сильнее. Но наступает мокрая бесснежная зима, весной ударяют заморозки, приходит холодное лето, и листки Easy Waltz уже не желтоватые, а желто-коричневые, и все три цветка выглядят очень жалко.