Отец Сережа - Марина Евгеньевна Чуфистова

На последней фотографии он задержался чуть дольше. Глаза из снимка смотрели прямо на него, они умоляли спасти.

– Вам конец, – проговорил грустно Андрей. – И мне вместе с вами.

Глава 11

Вскрытие

Дубров рассматривал спящую Машеньку. Бедная. Сколько ей всего пришлось пережить. Когда он думал о том, что случилось почти двадцать лет назад, ему хотелось плакать. Иногда он плакал, и ему становилось легче. Он снова мог быть тем, кем привыкли видеть его подчиненные, друзья, семья. Дубров всю жизнь хотел, чтобы люди были ему благодарны. Все его поступки были направлены на это. Он ремонтировал детский сад и школу, он создавал рабочие места, он построил собственную часовню, но эти люди, его земляки, ничего этого не ценили. Не могли простить ему богатства.

– Вы хотели стать пророком в своем отечестве, – неприятно сказал епископ.

Он давал понять, что понимает его, Дуброва. Но епископ не понимал на самом деле.

Машенька стала той, кто посмотрел на него как на человека, любящего свой край и желающего его жителям благополучия. Она посмотрела на него так, как он хотел, чтобы на него смотрели все. Машенька смотрела на него как на человека самых искренних помыслов. И ему так страшно было разочаровать ее. Только не теперь. Не стало Лисавы, не станет скоро и отца Сережи. Дубров не был уверен, что именно с ним произойдет, но всегда чувствовал, когда пришлые уйдут. Не повернет сюда русло, пока не внемлют жители гласу Бога и не возлюбят высушенную землю, как если бы она была полноводной рекой. Полюби землю свою, и она даст тебе все. И Дубров любил. Любил так, как никто и никогда не любил свой дом. Он готов был отдать жизнь за родину. И он считал, что отдавал. Так, как мог. Своим временем, своим здоровьем, своим счастьем он жертвовал ради нее. Не много таких, как он, было в Богданове, но все-таки они были. Лисава была такой. Андрей такой. Его жена такая. Антон. Машенька. Остальные только ждали случая подальше убраться. Своим детям Дубров сказал лишь раз, и этого раза оказалось достаточно. Они останутся без всего, если покинут родное гнездо. И он не имел в виду, что лишит их денег, он подразумевал что-то более глубинное, корневую систему, питающую душу. Но дети поняли это буквально и остались дома. Каждый – проживать дни в ожидании смерти отца и мнимой свободы.

Дубров смотрел на Машеньку и мечтал о жизни с ней, как если бы ничего не случилось двадцать лет назад. Помнит ли она? Знает ли? Нет. Конечно нет. Иначе стала бы она так смотреть на него, так целовать его. Узнай она… Дубров не мог даже представить, что с ней было бы. И Лисава не знала. Умерла в блаженном неведении. Счастливая. Ему, Дуброву, нести этот крест в одиночку. Других уже нет. Они получили свое.

Машенька открыла глаза, сначала испугалась, но потом улыбнулась, и Дубров покрепче прижался к ней.

Охотничий домик уже неделю был в стоп-листе. Никого не велено пускать. Несколько километров леса, отсутствие сети и дорог, – люди приезжают сюда отдыхать от жизни. Тут она останавливается, замирает. Когда-то Дубров мечтал о такой жизни, но слишком дорого пришлось бы платить.

– Тут хорошо, спокойно, – сказала она.

Дубров сказал ей, что она может здесь жить столько, сколько захочет. И Машенька снова закрыла глаза. А Дубров встал, оделся и вышел, заперев дверь. В доме есть все, что нужно, чтобы прожить пару недель. А потом он ее увезет.

Дома было тихо. Обычно где-то слышны звуки жизни. Он прошел в свой кабинет и замер на пороге. Оксана в очках рассматривала какие-то документы, а потом подняла на него покрасневшие глаза. Мелкой сосудистой сеточкой они покрывались каждый отчетный период.

– Ты бледный. Опять?

Она имела в виду его прошлый приступ колики. И Дубров выдохнул с облегчением. Набрал в телефоне Котовского, но тот не ответил.

– А где Саша? – спросил он у жены.

– Был в Москве. У него мать умерла, ты его сам отпустил бессрочно, что, кстати, глупо.

Дубров прошел к столу и сел в кресло для посетителей. Оксана что-то подчеркивала в документах и наклеивала на них стикеры. В такие моменты он любил ее. Деловую, расчетливую, сильную.

– Скоро вернется, – сказал Дубров больше себе.

Оксана промолчала.

– Пойду вздремну.

– Пойди, – ответила Оксана. – Может, во сне увидишь, каким таким образом у нас образовалась дыра в отчете на почти полмиллиарда.

Дубров не знал или не помнил об этом? Снова набрал номер Котовского, но телефон теперь вне зоны действия Сети. С этим пора что-то решать. Путь в спальню оказался долгим не только из-за трубки в боку, но и давно назревшего телефонного разговора, который Дубров малодушно откладывал из страха услышать то, что не разрушит, но серьезно пошатнет его уклад. Спустя только полтора часа он дошел до своей спальни и лег на кровать, слишком мягкую теперь для него. Все оказалось мерзко, богопротивно, но не шокировало его так, как он представлял в своих самых страшных фантазиях. Дубров все же сполз на ковер, расправил плечи, как учила их учительница йоги лежать в шавасане, и уснул.

Когда проснулся, за окном было темно. А в доме слышались голоса. Оживленные, веселые. Так бывает в дни рождения. А может, он забыл про чей-то день рождения?

Дубров попытался встать с пола, но не сразу ему это удалось. Тело затекло, и пришлось несколько минут шевелить ногами и руками, чтобы они снова заработали. Он посмотрел на себя в зеркало. На кого он стал похож? Где лоск, который был его особой чертой. С тех пор как умерла Лисава, он едва ли был в душе.

Он быстро помылся, переоделся и спустился. В гостиной собрались жена, дети, начальник охраны и Котовский. Охрана всегда сопровождала гостей, пока Дубров лично ее не отпускал. Такое правило он завел еще в девяностых.

– Можешь идти.

Начальник охраны, будто его выгнали в разгар вечеринки, побрел к выходу, бросив последний взгляд на Котовского. Тот рассказывал, очевидно, что-то очень веселое.

– Ко мне, – кивнул ему Дубров.

В кабинете Дубров снова занял свое место, которое все еще пахло духами Оксаны, и осмотрел свой стол. Документов не было. Котовский стоял у двери. Дубров указал ему на кресло. Лицо его помощника посерьезнело. Стали видны отпечатки недавней скорби и еще чего-то, чего раньше никогда Дубров не замечал.

Дубров молчал. Котовский тоже. Он никогда не прерывал молчания первым. Иногда это раздражало Дуброва, но не сейчас. Он