Белый танец, или Русское танго - Михаил Константинович Попов

Секретарь промолчал.

— Вы бы похлопотали, Сергей Михайлович… Живу тесно. Жена второго вот-вот родит… Комната — сами понимаете… А в такой избе — ого-го!

— Так они же не бесхозные. Родственники, поди, остались…

— Да, не… Я узнавал. Многие бесхозные. На балансе у совхоза числятся. Их же все равно на дрова спишут. А продавать почему-то не хотят.

— Потому и не хотят, что наследники могут объявиться. Срок должен пройти. Ждать надо.

— Да уж все жданки прождал, Сергей Михайлович… А жена вот-вот родит. Куда мы в одной комнатухе… А так бы — раскатал, на баржу — и в райцентр. Где-нибудь на отшибе, на окраине…

Газик вырулил на луг. Открылась ещё одна деревня. На угоре понизу виднелись какие-то белые кубы.

— Что такое! — потерев забрызганное грязью стекло, вытянулся шофёр. — Неделю назад был — не видел. Прямо НЛО…

Подъехали ближе.

— Тоже мне НЛО, — усмехнулся секретарь. — Теплицы… Люди, видать, объявились. Вот и поставили…

— Люди, — зло бросил шофёр. — Дачники! В городах на всём готовом. Да ещё и тут…

Февраль — май

Шофёр ошибался. Это были не дачники. В старой родовой избе, принадлежавшей одной из трёх деревенских фамилий, поселился Степан Пляскин. А на дачника он не походил хотя бы потому, что прибыл в деревню среди зимы.

Путь у Пляскина выдался неблизкий. «Перекладных» сменил — не сосчитать. А последний перегон — бездорожье от узловой станции до деревни — одолел на военном вездеходе. Другому транспорту через эти сувои было не пробиться.

«И на этом не проскочишь», — ухмылялся перед отправкой начальник гаража железнодорожной части. Сытый, пьяноватый, нос в табаке, этот тёртый прапор своё уже получил и теперь мог себе позволить покуражиться. «Проскачем», — сухо отвечал Пляскин. «Не-а, не проскочишь», — злорадно лыбился начгар. Он ведь не замечал разницы в ответе. А Пляскин не добавлял при этом свое обычное: «Али мы не казаки?»

Водитель вездехода — младший сержант — помог снести к крыльцу нехитрый скарб и уже собрался трогать, но Пляскин остановил его. С командиром части он договорился, а с начгаром, тем ещё жуком, расплатился: отвалил, сколько тот запросил. И ведь, по сути, ни за что. А этот-то паренёк заслужил, грешно обойти. И Пляскин, расстегнув бушлат, полез за наличностью.

Вездеход скрылся за сузёмами. Пляскин остался наедине с деревней и только после этого огляделся. Ни одной тропинки не вилось от изб, ни одной ниточкой не вязалась она, горемычная, с миром. А тишина стояла-а!

На рябине, прибившейся к соседней избе, сидела ворона. Она удивлённо таращила глаза, время от времени каркала да взмахивала крылами, точно остерегалась за своё богатство — жгучие грозди смороженных и, должно быть, сладких, как помнилось с детства, ягод.

— Дурёха! — тихо хмыкнул Пляскин. Но ворона его не поняла. До неё не доходило, что, трясясь в буквальном смысле над своими сокровищами, больше ягод она топила в снегу.

Родовая изба — двухэтажный пятистенок — на первый взгляд как будто не изменилась. Разве показалась чуть ниже. Но это, видимо, от того, что по окна первого этажа, заколоченные досками, намело сугробы.

Пляскин достал походный топорик. Поднялся на крыльцо. Отодрал одну из досок, которые плотно заслонили входные двери. Потом этой доской да толстыми подмётками унтов согнал наметенный на крыльцо снег и стал разбирать всю загородку.

Висячий замок, скованный изморозью, поддался со скрипом — ключ едва провернулся. Дверь тоже отошла с треском. На полу сеней лежал косячок снега. Пляскин по памяти нащупал выключатель. Щелкнул. Света не было. Не затворяя входа, прошёл чуть вкось и в полумраке нащупал дверь в прихожую. Она растворилась, причем легко, точно изнутри её подтолкнули. Впереди зияла темнота. По привычке сгруппировавшись, Пляскин разом охватил едва видимое пространство. Чуть справа мглилась белилами печь. А слева — он зацепил это боковым зрением — сумрак порола световая щель. Щель была короткая. Пляскину показалось, что она вздрагивает. Он резко отпрянул, задел затылком косяк, невольно пригнулся, упрекнув себя, что забыл каску. И только тут опомнился.

— А, зараза! — выругался он, на этот раз вслух, тряхнул досадно головой и включил висевший на пуговице бушлата фонарик.

В ярком круге трофейного «люкса» заголубели обои, а потом открылись фотографии. Два снимка — дед и баба — были заключены в общую рамку. Так и в оградке теперь покоятся. Хотя что теперь с той оградкой?

Рядом с фотографиями всегда висело большое в резной раме зеркало. Пляскин помнил об этом. И всё-таки встречная вспышка, когда он подвернул фонарик, опять вывела его из себя.

Чтобы сбить эту напасть, Пляскин осветил печь. Чего это он? Давно ведь разметил все свои действия. Так предстоявший рейд, кажется, не прокручивал, как эти минуты — первые минуты под родным кровом.

Труба, как и положено, была закрыта. Открыл. Потом решительно прошёл на кухню, отделённую от прихожей печью и лёгкой дощатой перемычкой. Чиркнул спичкой. Поднёс к устью печи. Огонёк заколебался, высветив закопченные стенки и горку снега посередине. Тяга была. Луч фонарика метнулся под печку. Дрова лежали плотной стенкой. Видать, ещё мать с отцом заготовили…

Он положил костерком берёзовые полешки. Потом отстегнул ленточку берёсты, отщипнул топориком лучину и, запихав всё в середину, подпалил. Слегка пахнуло дымком. Видно, трубу всё же запорошило. Но огонёк живо распалился, завеселел и пошёл играть задорным треском.

— Лады, — сказал сам себе Пляскин. — Теперь — да будет свет!

Выйдя на крыльцо, Пляскин достал из походной сумки монтёрские когти, резиновые перчатки — всё это он заранее припас — и побрёл через сугробы к столбу, куда вели провода. Столб был жиденький, как и прочие опоры, точно электрики чуяли, сколь коротким будет у деревни световой день… Он обмял подошвами унтов снег возле столба, пристегнул когти, а потом, подумав, скинул бушлат…

…Свет не то чтобы залил избу — лампы от стужи да пыли были тусклые, — но в доме точно потеплело. Пляскин совсем оживился. Подбросил в печку дровишек, подхватил топорик, нашёл в сенях долото и полетел на улицу, чтобы раскрыть забитые окна.

Доски трещали. Иные, прогнившие, осыпались. Работа шла бойко. Пляскин даже ушанку скинул, так упрел.

За треском ломаемой древесины, визгом и хлюпаньем ржавых гвоздей, за собственным сбивчивым дыханием что-либо услышать было мудрено. Но Пляскин услышал. Он привык держать «ушки на макушке». Это был скрип приближающихся шагов. Такой шаг — он знал по опыту — мог быть у тяжело нагруженного человека или старика.