Белый танец, или Русское танго - Михаил Константинович Попов

Однажды в июле церковь занялась синим пламенем. Стояла сушь. Пожарный колодец, куда была запихана кишка ручной помпы, вскоре обсох. До реки гнать бочки не имело смысла — далеко. Хорошо, ветер был западный — сбил пламя в сторону от конторы. На ней только шифер слегка потрескался. А так пламя никуда не перекинулось, и церковь пала без особых хлопот.

Вид из окна директорских апартаментов изменился неузнаваемо — стало просматриваться всё пространство реки. А Веня, энергично поработавший на пожаре, ударился в очередной загул.

К бывшему храму вела красивая настильная улица. Она начиналась от подножия холма и вздымалась вверх, образуемая чередой двухэтажных изб. Где-то на середине подъёма взору странника открывалась маковка церкви. Чем выше он поднимался, тем полнее и обширнее являлся его взору Божий храм. Свеча в руке от пламени таяла. А свеча церкви зрела и воздымалась.

Веня решил трезво: раз церкви больше нет — ни к чему беречь и дорогу. И пустил по ней, ломая гусеницами настил, свой трактор. Зачем гонять технику в объезд, если в мастерские можно рвануть прямо через центр! Вон какая экономия горючки образуется! О том, куда уходила эта экономия, он помалкивал. Кто не знал — куда она уходит. Либо на холостом ходу сгорала — трактора часами дырдыкали, пока «заправлялись» их хозяева. Либо стекала из огромной железнодорожной цистерны в старицу. Там цельное озеро образовалось этой горючки.

С начала правления Лукичёва прошло четверть века. Сам он окреп, заматерел. Осел здесь прочно. А коренных жителей на центральной усадьбе уже не осталось. Кто умер, закончив земной путь на том изгвазданном коровьим дерьмом кладбище. Кто разъехался. Только избы, образующие некогда парадную улицу, ещё сохранились.

Избы стояли прочно, но уже походили на забытых роднёй стариков. А по задворкам этих изб выросла ещё одна улица. Там в низкорослых бараках — каждый на четыре входа — поселилась «вербовка». Народец это был ненадёжный, дёрганый. И когда Лукичёва начинали честить где-нибудь на районном активе, он непременно об этом напоминал: «А что я могу с такой кадрой? Что ни работник — то алкаш! Коренные-то в города подались…» Но втайне был доволен заменой. Приезжую шваль да неработь легко было держать в узде, пригрозив кому понижением зарплаты, а кому и новым сроком. И хоть работали они хреново, спустя рукава — зато и поперёк не лезли, как, бывало, коренные. Ну а кто рыпался, права начинал качать, того ставил на место Веня и его «орлы» знали, как это делать.

…Итак, «бугор» Веня, вышедший из очередного запоя, был брошен для «искупления вины» на сенокос. Механизированное звено прибыло под деревню в полдень и расположилось станом возле реки. Первым делом был сколочен стол. Ну а поскольку появился стол, началось застолье. Тем более у Вени со товарищи, как всегда, болела голова.

Пьянь шла до полуночи, пока не выжрана была вся брага. Пляскин слышал, что кто-то, видать, в поисках «добавки», подходил к его избе и даже стучался, позванивая язычком заложки. Но он не откликнулся. Пляскин был занят. В это время он читал книгу, причём не какую-то, а по агротехнике.

К ночи бивак заготовителей угомонился. Пляскин же так и не заснул. У него было много работы.

* * *

Так уж повелось, что первым делом заготовители всегда обкашивали деревню. Трава на этой утрамбованной навозом и куриным помётом земле росла по плечи. Это, во-первых, давало весомый почин, что всегда одобрительно отмечало проезжающее начальство, завидя воздетые на угоре бабки да зароды. Во-вторых, освобождало стан косарей от комарья — здесь, в этих медовых травах, оно плодилось просто бешено. А самое главное — это давало повод. С почина, по Вениному заведению, полагалось выпить. Об этом Венины «орлы» заговорили, едва продрав глаза. С этой заветной мыслью двинулись они на угор. А вышли — и мать честная! — глазам не поверили. Посерёдке деревни, охватывая добрую её половину, стоят свежевкопанные столбы. На них колючая проволока натянута. И ещё фанера белеет. А что на той фанере написано — и совсем дико: «Хуторское хозяйство С. Д. Пляскина. Охраняется!»

— Ну мля! — сказал Веня и не смог больше ничего вымолвить — у него отвисла челюсть. Одолев заграждение, он попытался выяснить, в чём тут дело, но Пляскин его осадил:

— Дурно пахнешь. Протрезвишься — приходи. А пока — прошу…

И при этом показал куда-то в пространство, куда Вене, очевидно, следовало удалиться.

Веня, озадаченный таким оборотом, молчал до самой конторы. Его несчастный вид удивил даже директора. Тот видел Веню злым, благодушно-заблёванным, видел жалким, поскольку сам неоднократно полировал Венину морду. Но таким…

Искать катер директор не стал — некогда. Машиной по берегу, который вздыбил Веня с «орлами», теперь было не пробиться, оставалась баржа. И директор, рубанув рукой — мол, за мной, зашагал на совхозную пристань.

Деревня из-за поворота открылась разом. Но прежде чёрных изб бросились в глаза сверкающие теплицы. Лукичёв давно узнал про них, а потом и увидел. И всё ждал, что этот самостийный овощевод придёт к нему и как-то доложится. И вот дождался!

На сто вёрст вниз по реке Лукичёв был безраздельным хозяином. Всё здесь подчинялось его власти. Хотел казнил, хотел миловал. Но эта чужая и какая-то прямая воля (не привычная — исподтишка, а именно прямая) заставила его охолонуть.

— День добрый! — решительно подходя к брёвнам, где орудовал топором Пляскин, громко сказал директор. — Наше вам! Кто будете?

— Обыкновенно входящий представляется, — твёрдо глядя ему в глаза, ответил Пляскин и встал во весь свой немалый рост. На нём были серая спецовка и старые, ещё отцовские брюки.

Директор поперхнулся, густо побагровел, но все-таки сдержался.

— Лукичёв. Директор совхоза. Павел Петрович.

— Пляскин Степан Данилович.

— Так вы… Степана Петровича внук! — почти искренне изумился директор. — А я-то думал! — и тут же без перехода похлопал себя по плечу: — Слышал, служили…

— Вышел в отставку.

— И в каком чине, ежели не секрет?

— Майор запаса.

— Ага, — как бы взвешивая, сказал директор. — Говорят, и в Афганистане бывали…

— Бывал.

— Ну, а к нам? — Лукичёв подступил наконец к главному. — Погостить приехали?

Пляскин вогнал в бревно топор:

— Жить.

— То есть?

— А вот то и есть. Жить буду. Вот здесь, — обвёл он рукой, глаза же простёр едва не до самого горизонта. Больше всего Лукичёва зацепило это — глаза. Они уходили куда-то далеко-далеко, явно дальше его, директорского, обзора. И он не выдержал.

— Но это моя земля, — сорвалось у него. — Это наша земля, —