Белый танец, или Русское танго - Михаил Константинович Попов

Но Пляскин его не слушал.

— Бесхозная, а не совхозная, — оборвал он Лукичёва. — Ты сколько здесь в директорах ходишь? Двадцать с лишком. Ещё бабка моя покойная да дед на тебя пахали. А толку! Три деревни… четыре — это только в окрестностях — где они? Я, что ли, их разорил? А поля? А пожни? А навины, что мой дед, кровью харкая, расчищал… Я, что ли, их запустил? Ишь, как березняка насеяли. Баста, Лукичёв, похозяйничал. Здесь, — он снова окинул всё взором, — я теперь буду! Пляскин!

Директор ошалел. Цветом лица он стал похож на Веню. Но выражением!

— Ты мне! Ты мне! — мыкал он, не в силах выдавить из себя даже привычного мата. Потом повернулся, наткнулся на Веню и замотал головой:

— За-во-ди!

Его трясло, точно он сам держался за заводную ручку.

— За-во-ди! — снова застонал он.

Веня щёлкнул нижней челюстью, это означало, видимо, «есть!» — и затрусил под угор, где стояла техника. Директор же бросился к барже. Он сделал всё, что мог. Всё! Теперь будет разговаривать Веня. После того, что произошло, после такого — Веня церемониться не станет. Это Лукичёв знал по опыту. Так развернётся, что потом, скорей всего, придётся расхлёбывать. Но сейчас, когда он был в ярости, Лукичёв о последствиях не думал.

Едва баржа затарахтела и директор — единственный грузопассажир — отправился вверх по течению, тракторы пошли на штурм. Первым, заходя с фланга, подкатил к «пограничному» столбу Веня. Задача ему была ясна, и он твёрдо пёр на своём железном коне к намеченной цели. Но тут случилось неожиданное… Ноги Вени ещё вовсю давили на педали, а руки, держащие рычаги, уже не слушались, поскольку были ближе к голове. Они почему-то потянулись вверх. Веня тёр глаза и ничего не мог понять.

У столба стоял Пляскин — майор запаса. На нём была пятнистая камуфляжная форма. А в руках он сжимал короткоствольный АКМ. Веня помешкал, решил, что ему мерещится, что головушку его буйную напекло — вон как солнце-то бьёт в его соколиные очи. Он решительно даванул на педаль — трактор снова дёрнулся. Но тут возле колёс, метрах в трёх, взметнулись фонтанчики земли, и уже после этого Веня услышал короткую автоматную очередь. По инерции Веня ещё раз даванул на педаль и тут же врубил заднюю скорость. Напарник, завидев, что «бугор» катит с бугра, тоже мотанул вниз.

Вскоре двигатели обоих тракторов заглохли, и деревня погрузилась в мёртвую тишину.

* * *

Что огородил Пляскин той проволокой? Какую землю застолбил? Что в это новое хозяйство вошло? Да немногое.

Усадьба покойной тётки. Той, что всю жизнь ходила за телятами, ослепла от смрада скотного двора и за год до кончины была облагодетельствована 45-рублёвой пенсией. Живи да радуйся, старуха!

Ещё — избёнка материной крёстной. Той, что умерла в одночасье и не успела ничего отписать единственному своему сыну. Он приезжает, а войти в домишко, где родился, не имеет права — «недвижимость принадлежит сельсовету».

Ещё Пляскин огородил пустырёк, где прежде стояла изба его отца. В той избёнке после долгих скитаний и мытарств — после раскулачивания-расказачивания, после тяжкого этапа с юга на север, после лагерных бараков — поселилась их горемычная семья. Здесь его отец возмужал. Отсюда его забрали на войну.

А ещё в зону внимания Пляскина вошла часовенка. Та самая, в которой отпевали его деда и бабу, многих родных… Недавно с часовенки сорвали кровлю. Совхозу, видите ли, понадобились брёвна. Пекарню, видите ли, надумали строить. Точно мало плавника на угорах. Да он в горле бы вам застрял, хлеб тот!

Вот это огородил Пляскин столбами да проволокой: часовню; склон, где всегда были огороды; три, не считая своей, родовой, усадебки; да ещё проулки между избами.

Большего ему пока не требовалось.

* * *

Тишину, нависшую над деревней, нарушила Василиса. Тайная её мука — тоска по нарушенному одиночеству — наконец прорвалась. Не доходя до крыльца, но не столько остерегаясь проволоки, а для дистанции, чтобы говорить громко, Василиса принялась причитать и взвизгивать.

— Так это пошто деревню-то перегородили? А? Ты, Стёпка, пошто перегородил-то всё?

— Да Бог с тобой, Матвеевна, — ответил с крыльца Пляскин. — Не от тебя же…

— Как это не от меня? Как это не от меня! — заверещала старуха. — Вон смороды куст… Я тут сбирала… А теперича — за твоей огородой…

— Так и бери. Я тебе не мешаю.

— Аха «бери». А огорожа-то?

— Да она ведь не для тебя…

— Огорожа — она для всех огорожа.

— Давай мандат выпишу, — неосторожно пошутил Пляскин.

— Мандату, — ещё пуще взвилась бабка, потрясая палкой. — Ишь, мазурик, до чего дошёл… Говорила я Катюне — доглядывай, нехристь растёт. Не слушала. А, выходит, по-моему вышло.

— Да что ты, старая! Белены объелась? Покойницу-то трясёшь! — не выдержал Пляскин. — Бери свою смородину. Мне она даром не нужна. В лесу наберу. Чего ты!

— Ишь доброхот нашелся… Сперва накапостил, а теперь «бери». Не-а, миляга, я этого так не оставлю. Я в сельсовет пойду…

Июль

Через пару дней на деревне появился милиционер. Пляскин, сидевший возле окна, заметил его издали. Ещё не видя погон, определил, что старший лейтенант. Осанкой тянет на полковника, а на деле старлей. И встречать не вышел.

Ознакомившись с кордоном и приметной надписью на столбе, милиционер прошествовал в сторону теплиц и там уже, на угорце, остановился. Пляскин вышел на крыльцо и согласно военной терминологии оказался у него в тылу.

— Маешься, старлей, — тихо сказал Пляскин и тут же зычно, как, бывало, на плацу, скомандовал:

— Кру-гом! Ша-а-гом марш!

Милиционер встрепенулся. Неуклюже повернулся и едва не дёрнул строевым — сильна ты, армейская муштра! Разом сконфузился, ещё больше озлился и деланно неспешно направился к Пляскину.

— Вы, гражданин, чего это… — от замешательства милиционер не мог вспомнить слова «позволяете».

— Ты не здешний, старшой? — мягко осведомился Пляскин и тем снова сбил милиционера с привычного хода.

— Пошто не здешний, — как подросток учителю, угрюмо ответил милиционер. — Живу на стройке. А здесь… Вот она — моя изба, — и он показал на дом, стоящий в соседнем ряду.

Пляскин пригляделся.

— Ивашка? Топилин? Ты, что ли?

— Я, — хлопая белёсыми ресницами, ответил старлей. Он, кажется, совсем был сбит с толку.

— Пляскин я. Степан. Не узнал?

Слабая улыбка, точно посторонняя складка на казённом мундире, проступила на лице милиционера.

— Сколько же мы не виделись! — Пляскин шагнул и протянул руку. — Да без малого лет тридцать! Если не все тридцать!

Милиционер жалобно