Белый танец, или Русское танго - Михаил Константинович Попов

Пляскин топнул каблуком, стакан мягко затенькал. Они выпили. Потом закусили.

— Да, Ваня, вот наша с тобой родина. Эти места. Мы живы-здоровы. Ещё в полном соку. А видел бы ты, сколько пареньков — куда нас моложе, так домой и не вернулись… В цинке привезли… А видел бы ты, Ваня, как мамки над этими гробами…

Пляскин снова опрокинул флягу. Плеснул неровно, с разливом и тут же выпил.

— Извини, Ваня. Не могу. Болит. Вот здесь болит, — он ударил себя в грудь. — Я вернулся. Но с чем?

— Ну как! Вон — полная грудь, — Топилин кивнул на стул, где висел мундир.

— Это? — покосился Пляскин. — Это так. Вместо тарана. Стенобитная машина времён Мамая… То брёвна, то кирпич, то навоз — где взять? Надеваю регалии и — вперёд на ваши сельсоветы. С этим дают быстрее… К мундиру да к блеску у нас ого-го какое почтение. А под мундиром? Да что тебе говорить — сам, небось, знаешь!

Пляскин умолк, понурился. Потом поднял глаза.

— Нет, Ваня, слишком большая цена. Вот здесь, — он шибанул себя в грудь, — такие дыры — никакой медалькой не закроешь.

Он опять помолчал. Потом пожевал перо лука, отбросил.

— Понимаешь, Ваня! Жена ушла. Горько. Но верно сделала. Нельзя уже со мной. Потом, разве… Не скоро… Детишек только жалко. Петьку и Марусю. Но нельзя им со мной. Понимаешь? Выгорел весь. Всё нутро. Зачем я им такой? Не человек, а головешка… Ты пей, Ваня! Выпей давай! Давай со мной.

Пляскин плеснул. У Топилина было ещё недопито. Выпили не чокаясь. Пожевали, чего было. Помолчали.

— Ты хочешь, Ваня, спросить — зачем я сюда приехал? — после паузы спросил Пляскин. — Отвечу. Больше некуда… Это последнее место на земле. Понимаешь? Здесь я ещё могу. Во всяком случае попробую.

Глаза у Пляскина блестели. Он глядел ласково и доверчиво. И Топилину вдруг вспомнилось детство. Их со Стёпкой золотое и далёкое детство… Он и напомнил. Солнышко. Они, посиневшие после купания, лежат на горячем крылечке часовни и, упираясь друг в друга острыми локотками, смотрят на божью коровку, которая тоже нежится на солнышке и, возможно, смотрит без боязни на них. Туда, на резное крыльцо часовни, они всегда бегали наперегонки. Каждому хотелось занять место возле стенки — там казалось теплее и уютнее. Стёпка почти всегда обгонял его…

Топилин покосился на майорский мундир, на колодочки и перевёл взгляд на Пляскина.

— Мне сейчас одно надо, Ваня, — сказал тот тихо. — Васятку привезти сюда. Васятка — мой братанчик… Прикрыл меня. Иначе бы мы с тобой сейчас не калякали… Всё схватил, что мне светило, — пять пуль, Ваня… Вот какой у меня братанчик! А сам! — Пляскин скрипнул зубами. — Парню двадцать, а ног… — он закрыл лицо руками и плечи его затряслись.

— Ну, майор, что ты… — Топилин потянулся через стол. — Ну, ну!

Пляскин поднял глаза. Они были сухи. Видно, и впрямь всё выжгло…

— Привезу Васятку, — тихо улыбнувшись, продолжал Пляскин, — а там… Ему протезы сейчас подгоняют, Васятке. И будет он у меня… первый парень. Невесту найду. За такого парня любая пойдёт, ты не думай. А там, глядишь, ещё ребяток соберу. Всех сынков-фронтовиков. Пусть отдыхают. Пусть душу вымачивают. Вся просолела…

Пляскин взял в руки помидор.

— Ты давеча спрашивал, Ваня, о выручке… Хорошая выручка. Кривить не буду. Но мне надо больше. Ребяткам моим… Понимаешь? Я чего руки в проруби зимой полоскал? Деньгу добывал. Рыбёшку нёршами да мерёжами черпал и — в сельпо, по договорной цене… А силки в лесу. А картошки насадил — на роту хватит…

Он улыбнулся. Хмель его не брал. Или казалось, что не брал.

— Ничего, Ваня. Всё будет хорошо. Ребятки приедут… У меня ещё сила есть… Все ещё будет… Ещё деревню нашу поднимем… Сперва хутор мой…

Потом всю деревню-станицу… Я по степеням-то, почитай, войсковой старшина… Добьюсь, кровь из носу… Вот увидишь…

* * *

Два дня Пляскин обкашивал своё хозяйство. Работа спорилась. Коса у него была дедовская. На ней было клеймо «1920». В том году родился его отец. Отец махал этой косой до той войны. А он, сын, уже после этой…

Сенокосный упряг Пляскин начинал на повети, как, бывало, дед. Он отворял одну створку ворот и садился за станочек, на котором отбивают косы. Станочек этот был изготовлен дедом. Он напоминал детскую деревянную лошадку, тем более при работе на него требовалось садиться верхом. Только вместо лошадиной головы там была вбита стальная пирамидка. Вот на ней-то и отбивали косы.

Пляскин постукивал не сильно, но с оттягом, как делал это дед. Никогда прежде он не занимался этим, но вот взялся — и, кажется, получилось. Словно умение было в нём заложено. Впрочем, почему «словно»? Ведь он жил среди этого. Целых семь первых лет. Да потом — наездами. И это жило в его крови. И умение, и знание предметов землепашества, и их назначение хранилось в родовой памяти, в которой органично переплелись поморские да донские реалии. Там, далеко, в другой жизни, он и думать не думал о них. А вот вошёл в избу, окунулся в этот воздух и стал без запинки называть всё подряд: вот это мутовка — этой рогаткой взбивают масло; это опечек — здесь в детстве бабушка сушила его катанки; а это звоз — по этому широкому настилу лошадью завозили на поветь возы с сеном…

На звозе послышались тихие шаги. В проеме ворот возникла чья-то фигура.

— Привет, — послышался молодой, но слегка задышливый голос.

— Здорово, — ответил Пляскин, узнав пришельца.

Тот уже заглядывал к нему. Пляскин тогда сидел на крыльце, и он подошёл закурить. Курить Степан уже бросил, но сигареты у него водились. Угостил. Так за перекуром и познакомились. Пришелец представился Петрухой. Сказал, что работает в леспромхозе, в ремонтных мастерских. А об остальном Пляскин догадался сам. Это был явно приезжий, точнее — залётный. Лет ему было около тридцати, но выглядел старше, по манерам и речи нетрудно догадаться, что сидел. Но, видимо, немного — скорей всего, «по хулиганке» или за воровство. Однако уточнять Пляскин не стал: захочет — сам выложит.

Возле входа на поветь стояла прислонённая к стене почти готовая плоскодонка. Выглядела она странно для этих мест, где привыкли к остроконечным лодкам. Корма и нос её были скошены, точно обрублены, и потому лодка казалась