Белый танец, или Русское танго - Михаил Константинович Попов

— Аль строить чего завёл, Стёпа? — кашлянула старуха.

— Да не, Матвеевна, — оторвавшись от дела, откликнулся Пляскин. — Вон, вишь, как корму повело. Подымать буду.

Заднюю часть избы — хозяйственные постройки — изрядно перекосило. Верх вместе с охлупнем опасно завис. Подпоркой не обойдёшься. Тут надо венцы менять. Но осилить ли такое в одиночку?

— Вот бревёшки окорю, малость подсушу и начну помаленьку. Подсобишь?

Последнее Пляскин произнёс с лёгкой усмешкой. Но бабка на это не посмотрела.

— А чего не подсобить? — тихо и совсем без скрипа вымолвила она. — За добро добром платят!

* * *

Над чем бился Степан, сидя днями на повети, что выстукивал да выпиливал — стало ясно по весне. Едва начал сходить снег, на переду деревни появились теплицы. Да не пенальчики какие-нибудь, метр на два, какие обычно ставили в деревне. А несколько рядов крытых двойным полиэтиленом домиков. Словно подснежники на тёплом склоне выросли. Вот их-то и заметили проезжавшие мимо секретарь и его ездовой.

Июнь — июль

В конце июня, когда трава вымахала по пояс, в деревню нагрянули заготовители. Они прикатили с центральной усадьбы на двух тракторах. Эти трактора, «запряжённые цугом», тянули бытовку, косилку, подборщик да ещё ящик с инструментарием, поставленный на трубчатые полозья. Перепахав заливной луг, тракторный поезд остановился под берегом — чуть в стороне от избы Василисы.

Железной ордой, как всегда, правил Веня Малышев. Это был неопределённого возраста мужик, почерневший от тракторной копоти и пьяного угара. В далёкую пору борьбы с тунеядством Веня был сослан в эти края на перевоспитание. Борьба, как известно, особым успехом не увенчалась. Но Веня в города уже не вернулся, а осел здесь, положив начало второму после Великого Новгорода их заселению. Процесс этот шёл повсеместно. Вербовка-уголовка, пьянь-гулевань — вот чем замещалась здешняя корневая порода, выбитая войной да подточенная старостью. Но в этом хозяйстве сложились наиболее благоприятные условия. В ту пору, когда у Вени кончался тунеядский срок, в совхоз на директорство прибыл некто Лукичёв.

Лукичёву в те времена не было ещё тридцати. Как, впрочем, и Вене. После окончания техникума он служил в одной городской с сельским профилем конторе и о каком-нибудь директорстве даже не помышлял. Место чиновника, которое он занимал, вполне устраивало его. А место работы — тем более. Потому что в некотором роде соответствовало его социальной принадлежности. Ведь родился он в посёлке леспромхоза, то есть в прямом смысле не принадлежал ни к селу, ни к городу. Но тут раздался партийный призыв. Его вначале уговаривали, а потом вопрос поставили ребром — либо место директора, либо партийный билет. Лукичёв прикинул, что чем грозит, и в конце концов согласился.

Совхоз, куда его бросили «на усиление», был не просто слабым. Коров качало. Лошади с трудом таскали собственные остовы, не то что дровни. Но главное — в сёлах совхоза таяла рабочая сила. Здешняя молодёжь, правдами и неправдами выцарапав паспорта, подавалась в леспромхоз, уходила в сплавконтору, а то ещё дальше — в города. Оставались большей частью старики да инвалиды войны.

Было бы это во власти Лукичёва, он вернул бы беглецов. Если не силком, то посулами. Но силы у него не было. А посулам никто уже не верил. Даже коровник, который разваливался на глазах, нечем было подлатать: деньги на счету имелись, а фонды на тёс — увы. Что оставалось делать? Либо сдаваться и возвращаться, то есть, возможно, выложить партбилет. Либо чем-то поразить. Лукичёв выбрал второе. И вот тут-то его проницательный взор пал на Веню.

— Заработать хочешь? — спросил напрямик Лукичёв.

— Обижаешь, начальник! — откликнулся Веня.

— Тогда слушай. Видишь эту развалюху? — он показал на слегка покосившуюся церковь, она стояла с краю погоста. — Собери орлов. Бригаду. Где хочешь ищи. Эту богадельню — подчистую. А на её месте и из тех же бревён соберёшь мне коровник. Денег не пожалею. Понял?

Веня понял. За три года сельской жизни он так и не приохотился к ритмичной работе. Но если светил навар — был готов и помантулить. Сейчас Вене светило. Но ещё больше поманило его новое — даже в кишках запекло, точно после стакана водяры. Всегда Веня был дерьмом, всегда его шпыняли, а тут такое доверие да ещё и чин подфартил — считай, в «бугры», то бишь в бригадиры, выбился.

Не ахти каким великим психологом был Лукичёв, но Веню он вычислил с ходу. В точку попал. И Веня, что называется, в лепёшку разбился.

Что там кары небесные, какие сулили деревенские старухи! Что там возмущённые письма в инстанции! Что там гневная статья районного газетчика! Веня свою задачу выполнил. Кладбищенская церквуха была раскатана в считанные дни. А через пару месяцев рядом с погостом возник скотный двор. Да какой! Ёлка-то в церквухе была смолянистая — брёвна просто звенели под топориками! Правда, вышла небольшая промашка. Навоз, скопившийся под стенами коровника, вскоре со склона потёк на кладбище. Ближние могилы затопило зелёной жижей. Кресты на многих упали. А там и косточки забелели… Но ведь — «Борьба за большое молоко». И ещё: «Это надо не мёртвым — это надо живым!» — по-своему переиначивая известные слова, отвечал на укоры Лукичёв. В конце концов «Победителей не судят!» — заключал он, деланно винясь.

Лукичёв знал, что говорить. Районное начальство слегка пожурило его, погрозив пальчиком за самоуправство, но, узнав о новом коровнике, втихую одобрило. Да и за что было ругать: церковь-то в их сводках не значилась. А новенький коровник ого-го как в отчётах засверкал.

Лукичёв был доволен. В глазах районных властей он стал «ценным кадром». Потому расплатился с Веней и его «орлами» не скупясь. Веня от щедрот этих впал в трехнедельный загул. А деревенские старухи скорбно поджали губы.

Так с тех пор и пошло. Лукичёв намечал задачу — Веня добросовестно, насколько хватало его мозгов и сноровки, исполнял её. Больше того. С годами он научился даже упреждать эти задания.

Вот хотя бы зимняя церковь… Прямых подтверждений не было, но ходили упорные слухи, что вторую — центральную церковь — ликвидировал тоже Веня.

Лукичёв выстроил в центре села контору, причем с громаднейшим для себя кабинетом. Из окна открывался великолепный обзор. Одно удручало директора — не видна была пристань. Её заслонял храм, стоявший напротив. По этой причине Лукичёв несколько раз не поспевал к теплоходу, чтобы поехать в райцентр. Потом, правда, он заставил капитанов