Дороже жизни - Георгий Владимирович Кубанский

низко перехваченный тасмой – поясом с длинной, почти в четверть метра кованой медной пряжкой, он ничем не выделялся среди других пастухов. И вместе с тем что-то едва уловимое в фигуре и голосе отличало его от остальных. Стоило ему войти в куваксу – и все оставили Федю и принялись наперебой рассказывать о том, что произошло сейчас. Слушая пастухов, пожилой саам чуть склонил умное лицо с резкими морщинами на лбу и по краям четко прорезанного, волевого рта.

Невольно и связанный Федя прислушался к непонятной для него речи, ловил редкие знакомые слова. Одно из них резнуло его слух так, что он весь напрягся. И снова услышал он знакомое страшное слово «шпион».

– Кто шпион? – закричал Федя. – Какой я вам, к черту, шпион? Я – русский человек. Рабочий строительства. Комсомолец!

Молодой саам, вязавший ему руки, обернулся и на чистом русском языке спросил:

– Какой ты русский, если по-русски ни шиша говорить не можешь?

– Вошел, здравствуй не сказал, – добавил стоящий за ним старик. – Русский!

– Я?.. – Федя рывком сел на шкуры. – Да я в Серпухове десятилетку кончил! Я…

Обычно сдержанный и молчаливый, он захлебнулся от возмущения. Еще бы – его приняли за шпиона!

– У меня отец на фронте погиб! – почти кричал он. – Я сам добровольно приехал сюда. По путевке ЦК комсомола приехал. А вы… Шпион!.. Связали!

– Пожалуй!.. – задумчиво согласился пожилой саам, всматриваясь черными зоркими глазами в связанного Федю. – Пожалуй, верно. Шпион не такой дурак, чтобы забраться на Мурман, не зная по-русски. – Он помолчал немного и добавил с еле заметной доброй усмешкой: – Шпион, наверно, и нас, саамов, знает лучше, чем некоторые комсомольцы с десятилеткой, едущие помогать нам. С путевкой ЦК комсомола!

Удар был нанесен точно. Федя почувствовал, что краснеет, и не нашелся с ответом.

– Развяжите его, – сказал пожилой саам.

Он подождал, пока Федю освободили от веревок, и спросил:

– Паспорт есть?

– Есть паспорт, пропуск на строительство, – хмуро ответил Федя, вытирая кулаком слезящиеся глаза. – И комсомольский билет.

Федя расстегнул лыжную куртку. Достал из внутреннего кармана, зашпиленного английской булавкой, документы.

Пожилой саам отвернулся к услужливо откинутой стариком полости. Внимательно проверил документы, сличил приклеенные к ним фотографии и спросил:

– Где прописан?

«Вот это чудеса! – искренне изумился про себя Федя. – В тундре интересуются пропиской».

– Я прописан в общежитии строительства, – сдержанно ответил он.

– Правильно, – подтвердил пожилой саам, возвращая ему документы, и протянул широкую крепкую руку. – Что ж!.. Будем знакомы. Фамилия моя Сорванов. Зовут Прохор Петрович. Бригадир-оленевод. А это… – он слегка подтолкнул к гостю смущенного неожиданным поворотом дела круглолицего парня с жесткими черными волосами. – Это наш Яша. Тоже Сорванов. А тот… Дорофей. Но уже не Сорванов, а Галкин. А это самый старый пастух в районе. Так и зовут его все: старый Каллуст.

Прохор Петрович взглянул на залитое слезами лицо Феди и мягко, словно извиняясь, объяснил:

– Дымно в куваксе. Ребята набегались с утра за олешками. Пристали. Опять же и постряпать надо. – Он обернулся к Яше и сказал: – Убери-ка дым.

Яша привычным плавным движением вынырнул из куваксы. Вскарабкался по одной из жердей наверх и прикрыл куском брезента часть отверстия с наветренной стороны. Дым над костром сразу выровнялся столбом.

Прохор Петрович дал Феде отдышаться, потом спросил:

– Как ты попал сюда? Далеко забрел от поселка.

– Не близко… – согласился Федя.

И рассказал внимательно слушающим пастухам о поисках Васьки Калабухова, о следах, что привели новоселов на Семужью, об их задержании. Рассказал о Сазонове и его сообщниках. Не утаил Федя и о своем побеге.

– Сазонов? – повторил Прохор Петрович, припоминая. – Сазонов… Не знаю такого.

– Зато я знаю! – горячо воскликнул Федя. – Раскусил его. В поселке он… законник. А здесь?.. Показал себя! Связался с какой-то шантрапой…

– Да-а! Всякое бывает! – уклончиво протянул Прохор Петрович, думая о чем-то своем. – А насчет Васьки вашего еще вчера утром передавали по радио.

– По радио? – насторожился Федя. – Нашли его?

– Нет. Мать получила от него письмо. Пишет ей Васька, что уехал далеко. На неделю. Просил мать не тревожиться.

– Не тревожиться! – возмутился Федя – А его ищут!

– Все уже вернулись в поселок, – успокоил его Прохор Петрович. – Одни вы ищете. – Он подумал и добавил: – Если след ваш верный… надо искать. Нечего мальчишке болтаться по тундре. Может в болото залезть, с горы сорваться…

– Ваську надо найти! – обрадовался поддержке Федя. – Но прежде всего надо догнать Сазонова.

– Горяч ты больно! – остановил его Прохор Петрович. – Погляди-ка, парень, на себя. Кто с таким в тундру пойдет? В горы? Прежде отдохни…

Федя нетерпеливо махнул рукой.

– Покушай, – настойчиво продолжал Прохор Петрович. – Чаю надо напиться. На дорогу. – И, не давая возразить себе, успокоил гостя: – Найдем Сазонова. Найдем! Лихих людей в тундре нету. Ходим мы тут, ездим на олешках, зимой и летом. В одиночку ездим. Ничего. Никто не обижает.

Прохор Петрович присмотрелся к нахмуренному лицу Феди и круто перевел разговор:

– А насчет семги… ошибся Васька. Поймать семужку тут, конечно, можно. Десять штук можно поймать. А что ты станешь с ними делать? Как потащишь их отсюда? На себе одну-две хороших рыбины унесешь в поселок – и все. Какой же вор пойдет сюда за такой добычей?

– А если по реке спуститься? – спросил Федя, желая окончательно увериться в своих предположениях, что не ради семги пришел Сазонов со своими «гавриками» на Семужью.

– По реке! – усмехнулся Прохор Петрович. – Не знаешь ты, парень, нашу реку. На чем ты спустишься? Лодок здесь нет и отроду в заводе не бывало. Плота не срубишь. Не из чего. А если даже спустишься по реке и не разобьешься о камни и пороги – куда ты попадешь? В райцентр. Из райцентра один путь – на пароходе. Вот уж где поймают тебя с семгой наверняка. Нет, брат! Семга в тундре на хорошем запоре. Сторожа тут не надобны. Здесь каждого человека далеко видно. Очень далеко!

Пока Федя беседовал с Прохором Петровичем, старый Каллуст снял с костра кастрюльку. Побитая эмалированная крышка свалилась с нее, и в куваксе запахло крепким бульоном. Старик, наморщив лоб, попробовал варево. Морщины его тут же разошлись в довольной улыбке.

– Шит лим![7] – Он поднял ложку и одобрительно покачал головой. – Лим, лим!..

Старый Каллуст достал из-под ската куваксы миски и принялся разливать суп, в котором было больше вареной оленины, чем бульона, и совсем немного картошки.

Яша подхватил ложкой тонкий ломтик картошки и гордо произнес:

– Картошка своя. Тундровая!

– Третий год сажаем, – добавил молчавший все время Дорофей. – До весны хватило. Своей-то!

Прохор Петрович ничего не сказал. Но по довольному лицу бригадира Федя понял, что в этой картошке есть доля и его труда. Желая сделать хозяевам приятное, Федя выбрал из миски несколько ломтиков картошки, съел их и похвалил:

– Картошка ваша… как у нас, под Москвой.

Хозяева довольно переглянулись. Сам того не подозревая, Федя дал высокую оценку картошке, выросшей в тундре.

Саамы оказались вовсе не такими