Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

– Отчего же нет? Применимы хотя бы потому, что Россия – тоже наполовину Восток.

– Вы меня извините, но это звучит несколько обще и как-то немного расплывчато. Хотелось бы чего-то более конкретного.

– Извольте. Я могу сослаться на то, что у нас называется буддакшетра – поле благих заслуг. Согласно этому учению, Ади-Будда – Верховный Будда сам определяет время и место, где надлежит родиться и проповедовать очередному будде. На этот раз он не обошел высочайшим вниманием Россию.

– Верховный? Стало быть, и у вас имеется свой генералитет… – Морошкин показывал, что и со священными понятиями можно обращаться по-свойски.

Тензин Гьяцо вновь не поддержал его смешливого настроения.

– Все же уместнее было бы сказать – иерархия…

Морошкин страдальчески на него взглянул, показывая, что его смешочки были всего лишь попыткой защититься от надвигающего ужаса – церемонии прощания с прахом собственного сына.

– Да, конечно же! Простите, простите! – пробормотал он, и они оба замолчали, прислушиваясь к ветру и плеску волн, заливающих накатами ветровое стекло.

На одном уровне с сердцем

– Что ж, давайте… Пора приступать, – сказал Далай-лама голосом, соответствующим значительности наступившего момента.

Он откинул капюшон, стряхнул с него клочья пены, до конца расстегнул и снял плащ. Подал повелевающий знак свите, чтобы те заглушили мотор. Андрей Ефимович тоже выключил двигатель. Наступила тишина. Над Финским заливом все выше поднималось оранжевое зарево солнца, сиявшее сквозь облака, и ночная мгла скрадывалась, свивалась жгутами, никла к воде. Берега едва угадывались в розовой дымке. При полном безветрии катер и лодку лишь слегка покачивало.

– Да-да, пора… пора, наверное, – подхватил Морошкин с некоторой неуверенностью, поскольку предпочел бы еще немного отсрочить момент, подождать, потянуть, но сам же чувствовал, что никакая отсрочка уже невозможна.

Поэтому обреченно открыл портфель и достал капсулу – так, словно положил голову под нож гильотины. Далай-лама понял, чего ему это стоило, и оценил его мужество. Прежде чем Морошкин отвинтил крышку, Тензин Гьяцо посчитал нужным сказать:

– Ваш сын мог бы гораздо раньше покинуть этот мир и слиться с Высшей реальностью, зовущейся у нас Дхарма-Кайя, Вселенское тело Будды. Но из сострадания к людям он лишил себя этого несказанного блаженства и остался в сансаре, чтобы вести людей к просветлению и помогать избавиться от страданий. В этом его величие. Ибо верно сказал один из скандинавских писателей, многому научившийся у Достоевского: самый великий не тот, кто «вызывает наибольшее общественное брожение», а тот, кто «придает нашему существованию наибольший смысл, кто оставляет наиболее ощутимый след». Именно такой след оставил ваш сын – великий избавитель. Ибо все в этом мире – страдание, как гласит Первая благородная истина. – Далай-лама склонил бритую голову и замолк из почтения к истине, чтобы ее не оскорбляли никакие посторонние звуки – в том числе и звуки его собственной речи. – Ваш сын рано – еще в четырнадцать лет принес клятву бодхисаттвы, что будет вести людей путем истины…

– Я помню, помню… В четырнадцать лет, еще мальчиком он преобразился, стал совсем иным – не от мира сего, как говорили мы с матерью. Значит, это была клятва – клятва бодхисаттвы, священный обет, принятый сыном. А мы и не догадывались, пытались его развлекать, приглашали в дом сверстников, устраивали игры и чаепития… Какая глупость!

Тензин Гьяцо в знак несогласия выставил маленькую ладонь, изнутри напоминавшую истертую – палевого цвета – ладошку обезьянки, а снаружи – морщинистую, когтистую лапу тигра.

– Вовсе не глупость. Детство и отрочество со всеми их радостями и забавами никто не отменял. Я не зря сказал, что в Тибете даже мальчишки способны читать мысли, но при этом они оставались мальчишками.

– Что ж, позвольте вас поблагодарить…

– За что?

– За это вразумление, для меня очень важное.

Кончики губ Далай-ламы тронула тонкая улыбка – в знак того, что если он и вразумил собеседника, то еще, вероятно, не до конца.

– Но я бы добавил, что столь раннее духовное пробуждение позволило вашему сыну избежать многих ошибок, приводящих к перерождениям в сансаре, нашем грешном мире. Ваш сын смог решить стоящие перед ним высшие духовные задачи в течение одной – нынешней – жизни. Это достижение, эта доблесть, этот подвиг – из числа особых. Во всяком случае, они недоступны тем, кто тащится по дорогам жизни в Малой колеснице. Ха-ха-ха. Извините, я позволил себе пошутить.

– Что вы, Ваше Преосвященство! Какие могут быть извинения! – воскликнул Морошкин, не совсем уловивший, в чем тут шутка.

– Извинения полезны всегда и особенно ценны в том случае, если при этом вы правы.

– …В течение одной жизни. Жаль, что такое невозможно в христианстве, – посетовал Морошкин, настроенный к христианству (как и ко многому другому) весьма скептически.

– Почему же? – Далай-лама снял очки и вскинул брови, отчего на выбритом лбу собрались морщинки. – Очень даже возможно. Достаточно вспомнить притчу Иисуса о работниках в винограднике. – Он снова надел очки. – В этой притче те, кто пришел на торжище первыми, рано поутру, и проработал весь день, соответствуют обретающим нирвану на протяжении многих и многих жизней, рождаясь в обликах самых разных людей. Те же, кто пришел за час до расчета и тоже получил свой динарий (а единица – число Бога), обрели нирвану всего за одну жизнь, как и ваш сын.

После этих слов Герман Прохорович отвинтил крышку капсулы и достал коробочку. Он с величайшей осторожностью поставил ее на ладонь и приподнял до уровня глаз.

– Вот здесь хранится пепел…

Тензин Гьяцо сделал движение ладонью сверху вниз.

– Немного опустите, мой друг, чтобы коробочка была на одном уровне с сердцем. Вот так, – Далай-лама одобрил жест Морошкина, придавший коробочке правильное положение. – Теперь откройте…

Морошкин страдальчески открыл коробочку и, избегая смотреть вовнутрь, спросил:

– Кто из нас первый?

– Как отец, должны вы…

Герман Прохорович непослушными, чужими, негнущимися пальцами взял щепотку пепла.

– Что дальше? – Он почему-то закрыл глаза.

– Подождать, когда поднимется ветер, а он сейчас поднимется… сейчас… – Действительно, откуда-то издалека налетел ветер и чуть было не сорвал с головы Морошкина шляпу, которую ему пришлось придержать свободной рукой.

– Простите. – Он извинился перед Далай-ламой.

– Снимите это. Положите куда-нибудь… Что вы ее держите! Этот маскарад ни к чему!

Морошкин послушно снял шляпу и положил рядом с собой.

– Вот… как вы сказали.

– Ну, молодцом. Теперь бросайте пепел по ветру. – Морошкин бросил. – Так… еще щепотку… еще… Можно высыпать пепел на ладонь и сдувать. Теперь я… – Далай-лама тоже бросил щепотку. – А оставшийся пепел ветер сам подхватит и развеет. Держите коробочку