Музейная крыса - Игорь Гельбах

– Хотелось бы дождаться более спокойного времени для всего этого, – признался я, но Агата сказала:

– Поверь мне, Коля, спокойного времени ты уже не дождешься.

5

В конце концов я снова оказался в кабинете профессора Сойфера в Эрмитаже, из окон которого открывался вид на Неву. Когда-то, в период моей преддипломной практики, в этом кабинете он проводил занятия с небольшой группой студентов. Седые волосы профессора были очень коротко острижены, а румяное лицо покрыто короткой седой щетиной, заменявшей ему бороду. Из-за стекол очков в тонкой золотой оправе смотрели живые карие глаза. Начиная фразу, он слегка наклонял голову и откидывал ее, завершая пассаж, с тем чтобы увидеть выражение на лице собеседника. Он довольно часто бывал за границей на всякого рода конференциях и произносил чужие имена и названия городов без всякого придыхания. Илья Ильич принадлежал к той плеяде ученых, которые ценили удобные пиджаки, всегда были хорошо и со вкусом одеты, и это, как мне казалось, создавало у сиволапых чиновников ощущение собственной неполноценности. У него был широкий круг знакомств, он был дружен с Агатой и, как я понял, чрезвычайно ясно представлял, отчего я снова появился у него в кабинете. Разговор со мной он повел так, словно расстались мы с ним вчера.

– Говорят, мы ленивы и нелюбопытны! Абсолютная чепуха, – сказал он, протягивая мне руку. У него была сильная тонкая кисть, охваченная мелкой сетью кровеносных сосудов. – А я вот всегда был уверен, что вы по-настоящему интересуетесь некоторыми художниками.

Далее Илья Ильич заговорил о жизни и трудах Яна Порселлиса.

Вот некоторые сведения об этом художнике: этот не доживший до пятидесяти лет мастер родился в 1584 году в Генте, во Фландрии, на территории нынешней Бельгии, в семье моряка, капитана торгового флота. Вскоре после его рождения семья эмигрировала из Фландрии, где шла война с испанцами, в Северную Голландию.

Он изучал ремесло графика в Роттердаме, у гравера Яна ван Дотечума, который занимался изготовлением географических карт, книжных иллюстраций и гравюр с изображениями кораблей.

Позднее, согласно голландскому историку живописи Арнольду Хоубракену, учителем Яна Порселлиса стал голландский маринист Хендрик Корнелис Вром, однако никакого документального подтверждения этому нет. Известно, однако, что в 1617 году, в возрасте тридцати трех лет, Порселлис получил звание мастера живописного цеха Святого Луки в Антверпене.

Художник много путешествовал. Его переезды связаны были с поисками работы, финансовыми трудностями и с попытками найти себя как художника. Его имя встречается в документах ратуши Лондона, где он провел год, ратуш Амстердама и, наконец, Харлема.

В этом городе он поселился в 1622 году и, опираясь на тот новаторский «тональный» стиль, что его современник Ян ван Гойен уже применил в пейзажной живописи, разработал свой оригинальный способ писания марин. Он писал корабли в море, погружая изображаемые сцены в полупрозрачную атмосферу влажного северного неба. Тени на воде от легких облаков над морем соседствуют с пятнами солнечного света на его поверхности.

Порселлис использовал почти монохромную палитру светло-серого и коричневого, оживляемого светлыми гребнями волн или солнечным светом, проникающим сквозь туманные облака.

Он скончался в январе 1632 года в городе Зутервауде близ Лейдена. Имена его учеников хорошо известны: это Симон де Влигер, Виллем ван Дист и Виллем ван де Вельде Младший. Известно и то, что Рембрандт и ван де Каппель собирали картины и рисунки Порселлиса.

– С точки зрения современного искусствоведения, – продолжал Илья Ильич, – его картины открывают простор для аллегорических толкований, в которых корабли символизируют путешествие человека по жизни.

При этом он сослался на небольшое полотно «Бурное море» из мюнхенской пинакотеки, с его написанной в стиле Tromp l’oeil[9] рамой-обманкой и неоднозначной трактовкой пространства.

– У нас в Эрмитаже четыре его работы, и лучшая из них – «Море в пасмурный день». Возможно, он был первым романтическим певцом моря в европейской живописи. Об этом стоит подумать, и здесь есть над чем поработать, – сказал Илья Ильич и протянул руку за сигаретой. Закурив, он глянул в окно на противоположную сторону Невы.

– Вы думаете, я потяну эту тему, Илья Ильич? – спросил я профессора.

– Но ведь не боги горшки обжигают, – ответил он и устало улыбнулся.

Глава двадцать вторая. Неприятности

1

Вскоре после встречи с профессором Сойфером изначальное мое мнение о возможности возвращения Андрея в Питер изменилось на противоположное: хорошо, что он там, подумал я, когда в квартире у Лец-Орлецова произвели обыск. Искали украденные из музея в Павловске иконы и картины, которых в квартире, разумеется, не оказалось. Лец-Орлецова начали таскать на допросы, и через некоторое время он исчез – никто не знал, где он. Леокадия Андреевна рассказала Агате, что Сергей Лец-Орлецов вышел однажды ночью из дома и не вернулся. Со временем оказалось, что он числится во всесоюзном розыске.

Ходили слухи, что он уехал на Кольский полуостров и там перешел границу с Норвегией.

Похоже, и его тетка, и жена также оставались в полном неведении. Агата, однако, полагала, что своим исчезновением Лец-Орлецов обязан Леокадии Андреевне, которая не единожды ездила в свое время на Север, во времена строительства где-то в районе Мурманска тепловой электростанции, спроектированной ее мужем, инженером С. С. Лец-Орлецовым.

– У Леокадии должны были остаться какие-то связи в тех краях, – сказала Агата, но, несмотря на мои расспросы, отказалась входить в подробности. – Это просто мои предположения – ведь это непростая история, совсем непростая, одна Леокадия чего стоит. Легендарная, можно сказать, особа. При том что все ее любили и уважали. Женщина, так сказать, с непростой судьбой.

– Думаю, она стучала еще со времен Берлина, – предположил я.

– Ну конечно, ведь стук для наших людей – это нечто вроде доказательства самому себе, что ты на правильной стороне, это такой своеобразный страховой полис. Но они забывают, что ведь и другие стучат, вот так все устроено, Коля, – продолжала Агата, раскуривая сигарету, – все ненавидят друг друга, а жить друг без друга не могут. Индивидуальность в наших краях еще не родилась или почти не родилась, отсюда-то вся наша уникальность и начинается, все эти березки и ностальгия.

Позднее мне пришло в голову, что в случае с Леокадией Андреевной связи могли быть самого разного рода, да и весь побег Лец-Орлецова вполне мог оказаться не чем иным, как инсценировкой.

2

Возвращаясь во времена побега Лец-Орлецова, следует сказать, что его бывший партнер Крейслер довольно давно уже ожидал получения разрешения на выезд на свою так называемую «историческую родину», в Израиль. Отношения его с Лец-Орлецовым расстроились вскоре после отъезда Андрея, и они, как я слышал, разошлись, разделив приобретенные совместно картины и антиквариат.