За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин

— Дом построить недолго, Адель Салихович, — тронутый его участливостью, ответил я. — А вдруг снова подожгут?

— Получается, есть враги у тебя?

— Не берусь утверждать…

— А дом подожгли! Выходит, кому-то на ногу все же крепко наступил… Однако ведь после расследования ни милиция, ни прокуратура тоже никакими фактами не располагают. Сам внимательнее вокруг смотри! И вот что скажу тебе… Если душа не лежит, со строительством дома действительно не торопись. Всякие перемены в жизни могут быть. Однако носа тоже не вешай! Мы с тобой фронтовики, нас голыми руками не возьмешь… так ведь? Если что, не поленись приехать ко мне…

Когда Адель Салихович садился уже в машину, спросил еще, держась рукой за дверцу:

— А как все-таки с женой у тебя? Не встречался, не говорил?

Я опустил голову:

— Поздно. Уехала она с сыном в Челябинск.

— Да-а? — протянул Адель Салихович задумчиво. — Нехорошо… Вы, молодые, сильно торопливы, не любите обдумывать, не умеете жалеть друг друга, хотите весь мир одним ударом перевернуть! Кулаки — в кровь, сердце — в кровь, а мир-то как стоял, так и стоит! Но, Ульфат, ведь в конце концов и Челябинск не на том свете находится… Было б желание — поезд домчит!

7

И я решил: напишу Сакине!

В Янтык, к ее матери, за адресом явиться не посмел. Достал его через третьи руки… Не один лист бумаги изорвал, сочиняя те несколько строчек. Были они сдержанными. Просто спрашивал, как дела, не болеет ли Ирек, где работает в большом городе сама Сакина…

Прошла неделя, потом месяц, начался другой — ответа не было. Так тебе и надо, говорил я себе, с тоской поглядывая вслед почтальону, не нужен ни жене, ни сыну, который не успел тебя узнать, полюбить, как ты сам вытолкнул его за порог…

Пока я мучился в ожидании писем, вдруг снова появилась на моем горизонте та самая учительница Гилюса, которая так сильно подивила меня, когда зимним вечером возвращались мы с ней из районного центра.

В конце августа в полном одиночестве сидел я за столом в правлении, разбирая накопившиеся за время уборки бумаги, и вошла она, Гилюса, с корзиной орехов.

— Ну-ка, дайте вашу фуражку, Ульфат-абый, — весело сказала она, ослепительно улыбаясь. — Насыплю вам лесного гостинца! Полдня по зарослям лазила, собирала. И вам достанутся самые спелые, самые желтые… как золото… как вы сами!

И, не обращая внимания на мой отказ, насыпала на стол большую горку крупных — один к одному — орехов.

— А что это вы, Гилюса, так расщедрились? Не за то ли, что вас тогда на зимней дороге оставил? — спросил я ее полушутя-полусерьезно.

— Не вспоминайте о том, Ульфат-абый! — сказала она, покраснев. — Вы же знаете женщин… я тогда зря обиделась… А эти орехи ешьте, для вас я их собирала. И пожалуйста, дайте воды!

Я налил в стакан из графина, протянул ей, и пока она медленно, по глоточку, пила, невольно загляделся на нее. Все в ней было красиво и даже изящно: стройные ноги в легких туфельках, тонкая талия, обхваченная широким лакированным поясом, маленькие, по-девичьи острые груди, тесно обтянутые голубенькой блузкой с короткими рукавчиками…

— Необыкновенно вкусная вода в вашем «Чулпане», — произнесла она, поставив стакан на стол и перехватив мой изучающий взгляд.

Я смутился и пробормотал, лишь бы не молчать:

— Говорите, вкусно, а сами даже половины стакана не выпили.

— Подождите. Хорошенького понемножку… И этот допью, и еще стакан попрошу. Пусть их будет пара! А то еще останусь в жизни одна, чего совсем не хочу!

Почувствовав, куда она клонит беседу, я поторопился повернуть на другое:

— Вы сказали мне тогда, что уедете сразу, как только кончится учебный год. Передумали?

Она прямо, выжидающе посмотрела на меня:

— А что, вы бы хотели, чтоб я уехала?

— Зачем же району терять такие прекрасные кадры! Оставайтесь… Просто вспомнил ваши слова. Простите за излишнее любопытство.

— Эх, Ульфат-абый! — В голосе ее ощущалось сильное волнение, она говорила торопясь, словно желая как можно скорее освободиться от всего, что было у нее на сердце. — Не надо притворяться… Вы хотите убедить меня, что равнодушны ко мне! Но зачем? Это же не так! Меня чутье не обманывает… Я очень сильно люблю вас. Не стыжусь, как видите, сама признаться в этом… И если не уезжаю из Корнали, то поэтому! Я поклялась себе никуда не уезжать, пока вы не женитесь! Вот так… Глупо? Пусть! Извините, если испортила вам настроение. И прощайте…

Гилюса выбежала, забыв свою корзину. И я был ошеломлен всем услышанным… Опомнившись, выскочил с корзиной за дверь, но Гилюсы след простыл.

Значит, действительно полюбила меня. Иначе не посмела бы так откровенно говорить о своих чувствах. И нет слов, красива она… Но чем больше проходит времени в разлуке с Сакиной, тем я острее чувствую, что мне не забыть ее. Имею ли право принять любовь Гилюсы, думая в это время о Сакине… Нет, нет! Гилюсе надо прямо сказать: «Спасибо тебе за доверие и доверчивость, за все-все, но ведь у меня уже есть любимая. Да, я расстался с Сакиной, но люблю ее по-прежнему. И никто из нас не виноват: ни я, ни ты. Это — жизнь…»

И как ни тяжело будет Гилюсе поначалу — зато не станет она себя обманывать, тешить напрасными надеждами. И мне будет легче… Отрезано — и навсегда!

Но удобного момента для решительного разговора с Гилюсой не находилось. Больше она не заглядывала в нашу деревню, а когда мне случалось приезжать в Корнали по делам и встречать там ее на улице, она сдержанно здоровалась и гордо проходила мимо… Я радовался и ждал, ждал ответа от Сакины. Почему-то верилось, что она отзовется на мой голос. Бываем мы очень самонадеянны, особенно когда уверены, что любимы…

Однако я не получал ответа и тогда написал снова: «Почему молчишь, Сакина? Не мучай меня своим молчанием, ответь. Мы ведь еще не разведены с тобой, мы муж и жена, хотя и получилось так, что живем врозь. Напиши о себе, и сыне, хотя бы два-три слова! Может, нужна вам какая-нибудь помощь? Тоже напиши об этом…»

И снова — томительные недели ожидания, и снова — ничего.

Тут уж я вконец раскис, ничто мне было не в радость. Иногда приходила мысль: немедленно поехать туда, к ней. И уже начинал собираться в дорогу, да вдруг вновь одолевали сомнения: «А если она на самом деле изменница? Смогу ли ей простить? Ведь затаилась, молчит. Почему бы не ответить, зная, что я остыл,