За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин

Топтался, как конь перед препятствием…

И все же через пять-шесть месяцев, победив свое упрямство, написал опять. Не так, как раньше. Склонив голову.

«Дорогая моя Сакина! С каждым днем все больше убеждаюсь в том, что не смогу жить без тебя и Ирека. Поэтому я готов простить тебе все, если ты в чем виновата, только бы ты сама смогла простить мне причиненные тебе страдания. Напиши сразу ответ. Я в тот же день выеду за вами…»

Увы! Снова молчание.

Послал денежный перевод — он вернулся с отметкой, что адресат отказался получить.

Всю свою тоску подавлял я работой, все переживал в себе, не показывая на людях, как мне тошно…

8

Когда подошла пора готовить очередное отчетно-перевыборное собрание, меня вызвали в райком. Адель Салихович вызвал.

Крепко пожал руку:

— Ну, рассказывай, товарищ Хакимов, что в вашем «Чулпане»!

Полагая, что первый секретарь хочет услышать от меня, в каком состоянии колхоз входит в зиму, я стал докладывать:

— Хлеб обмолочен весь, до колоска, Адель Салихович. Задание по сдаче, сами знаете, выполнили на сто двадцать семь процентов. Семенное зерно в достатке засыпано. На трудодень выдано по кило триста… На целый килограмм больше, чем год назад. Люди довольны, поверили, что к лучшему идем. А сейчас возим сено с острова. Самая главная работа на сегодняшнем этапе…

— Это все хорошо, Хакимов, — сказал Адель Салихович. — Особенно то, что люди видят: вперед, выше пошли… сдвинулись! И не шажками — размашисто. Пусть пока трудно идем, зато уверенно. Мы в райкоме партии довольны, что не ошиблись в тебе. Но скажи-ка мне: утряс свои личные дела? Съездил к жене?

— Письма посылал, Адель Салихович. Не ответила.

Секретарь райкома прошелся по кабинету, заметил наставительно:

— Письма ведь по-разному можно написать.

— Я по-разному и писал! Да что об этом, Адель Салихович… Когда писал, думал, что сам виноват. Когда ответа не дождался, уже думаю, что на ней вина. Большая причем. Даже оправдываться боится, хотя ведь женщины — какие они? Кругом виноваты, но всегда найдут, как оправдаться!

— А почему ты решил, что все женщины именно такие? — недовольно хмыкнув, возразил секретарь. — Что за чепуха! Молодой человек, коммунист, а какие-то феодальные представления… Разве не может быть как раз наоборот? А если жена твоя не видит за собой никакой вины, даже одно подозрение в неверности для нее глубоко оскорбительно? Именно поэтому она и не отвечает… Свое чувство собственного достоинства высоко ценишь, а почему же не веришь в ее такое же чувство? Вот об этом следовало бы поразмышлять. И, по-моему, как уже советовал тебе, надо будет поехать к ней, поговорить вам с глазу на глаз! А может, на коленях попросить прощенья! Да-да, Ульфат!..

Не в первый раз заводит такой разговор Адель Салихович… Я подавленно ответил:

— И забыть ее не могу, и ехать просить прощенья — не могу. Ведь говорил же мне человек, который сам видел…

Адель Салихович, который стоял, прислонившись к оконной раме, глядя на улицу, резко обернулся, сердито проговорил:

— В таких делах, Хакимов, чужие люди — советчики никудышные. И свидетели ненадежные! Самому умнее надо быть… В колхозных делах, радуюсь, ты орел, а тут… хуже бабы. Прости за грубость. За откровенность. И… хватит об этом. Позвал я тебя не уму-разуму учить. Не маленький, догадаешься, как поступить. По другому вопросу пригласил тебя. По серьезному вопросу, товарищ Хакимов.

— Я вас слушаю, Адель Салихович.

— Хотим рекомендовать тебя председателем в «Родину». Вот так, дорогой Ульфат…

Это известие поразило меня, будто громом. Подумать только! Колхоз «Родина», что в Корнали, во-первых, самый крупный в районе, во-вторых, до того слабый, что хуже быть не может, в-третьих, и это, пожалуй, самое страшное, люди там очень своенравные, тяжелые, издавна живут не работой в колхозе, а всякими отхожими промыслами и мелкой торговлей на стороне… К тому же в председателях я совсем немного, большого опыта не нажил, тем более для руководства таким отсталым, во всех отношениях хозяйством. И родной «Чулпан» оставлять жалко. Только-только на первую горку поднялись, столько сил я вложил в это, а теперь — прощайте, земляки?!

— Если вы, Адель Салихович, предлагаете это серьезно, то я категорически против!

— Если в райкоме партии, товарищ Хакимов, ведут с вами разговор… несомненно это серьезно! А вот почему «против»?

Я, горячась, перечислил все свои доводы-возражения.

— И только? — спросил секретарь, почему-то не придавая большого значения сказанному мною.

— Но разве этого мало, Адель Салихович?

— Да, — проговорил он. — И не то слово — «мало»! Просто не те причины, чтобы из-за них отказываться… Придет, конечно, и такое время, Хакимов, когда мы все будем работать там, где нам самим нравится. Но сейчас до него еще далеко. Ты член партии и обязан быть там, где районная парторганизация видит необходимость в твоей работе, твоей персональной ответственности за новый участок борьбы. В «Чулпане» ты доказал, что способен руководить, вести за собой людей. Но «Чулпан» хозяйство маленькое, неперспективное, скажу тебе откровенно. Настанет срок — придется его объединять с каким-нибудь другим хозяйством. А в «Родине» есть где развернуться! Есть. Большому же кораблю, как говорится, большое плаванье… Не вчера, не сегодня решили мы в этих стенах, что в «Родину» будешь послан именно ты. Потому не настаивал, чтоб ты строил дом на пепелище… Хотя председатель без своего дома — какой это председатель?!

— Неужели больше некого послать, Адель Салихович?

— Почему же! Многие сами рвутся на место нынешнего председателя «Родины» Мусафирова… Но твоя кандидатура наиболее подходящая. И что скрывать, нелегко тебе придется! Предстоит поднимать и развивать хозяйство, круто ломая многие устоявшиеся там привычки, сплачивая ядро коллектива, которого пока нет… Это по силам не каждому. Но на тебя надеемся. И короче, отправляйся домой, готовь отчетно-перевыборное собрание в «Чулпане», а когда назначишь, в какой день, сообщи сюда, в райком. Сам приеду на ваше собрание.

Хотя вопрос был поставлен, что называется, ребром, я все же не торопился соглашаться; прощаясь, уже от двери сказал:

— Пока не могу ответить утвердительно, Адель Салихович. Народ меня выбирал в «Чулпане». И посмотрим, что скажет народ! Отпустят ли?

9

Мороз. Аж дыхание перехватывает. Кажется, можно распилить этот голубой воздух на поленья и сложить в поленницу. Такой густой, плотный он. Даже ворота деревенских домов открываются со скрипом, похожим на протяжный страдальческий стон, как будто умоляют не трогать их. И как будто самому солнцу холодно: потускнело оно, сжалось, не в силах стряхнуть с себя наросший за ночь иней. Слава богу, ветра нет. А подуло бы —