Кто не спрятался, я не виновата - Варвара Александровна Шестакова

Но он был слишком увлечен дорогой, хотя его взволнованная нарядная пассажирка вызывала в нем любопытство, но скорее как любопытство ко всякому необычному творению, чем интерес к женщине.

Хотя Элен выглядела чудесно, это отметил даже Андрей.

– Ну, ни пуха, – бросил он, закрывая за ней дверь.

– К черту! – коротко ответила она и вышла, а сама думала – «к черту всё».

Так и не перехватив ни единого взгляда водителя, Элен принялась смотреть в окно и пыталась не думать о концерте. За стеклом мелькал рождественский город.

Я живу здесь уже почти пять месяцев. Уже почти пять месяцев Париж мой дом. Сколько времени обычно нужно, чтобы почувствовать чужой город своим домом? Говорят, что нужно прожить все стадии эмиграции от очарования до отрицания, от отрицания до принятия. На какой ступени нахожусь я? Слишком много рутины было в первые месяцы, совершенно не до очарования, а теперь – как будто блаженство. На карте города все больше моих мест. Да что там моих. Наших. Наших со Светланой. Любимая кофейня, любимый магазин безделушек, даже свои стульчики в Люксембургском саду.

– Вот черт, – прервал ее мысли водитель, резко нажав на тормоз. Тело Элен дернулось вперед.

– Простите, мадам, здесь совершенно не умеют водить.

Нигде не умеют, мысленно ответила она ему, вспомнив, как часто ругался за рулем Андрей, когда они жили в Петербурге.

Таксист перестраивался в другой ряд, пытаясь объехать большую пробку. Где-то неподалеку нервно гудела скорая помощь.

«Не опоздать бы», испугалась Элен, но водитель словно прочитал ее тревоги и мастерски вырулил на свободный участок дороги. И дальше понеслось. Огни – огни – светофоры.

Когда они прибыли к Русскому дому, Элен второпях открыла дверь машины и бросилась на выход, словно наутек, хотя времени оставалось еще достаточно, чтобы слегка разыграться. Она совершенно забыла про ноты, что ютились у нее на коленях всю дорогу, и ее рывок взметнул их наружу, на улицу, она не успела ахнуть, как тонкие листочки разлетелись во все стороны и приземлились своим нотным лицом на мокрый асфальт.

Она с досадой принялась было их поднимать, но было поздно, влага асфальта мгновенно впиталась в бумагу, мелодия растеклась по листам. И это были уже не «Гноссиенны», а какая-то траурная мазня. Элен, неуклюже наклоняясь в своем длинном платье, собрала испорченную музыку – никогда не мусорить на улице учила ее мать, и теперь она учила этому своих детей и иногда Андрея, – и бросила в урну перед входом.

2

Она пыталась вспомнить потом, как вошла внутрь здания, не чувствуя пола под ногами. Нарядный холл был украшен венками из пуансеттии и хрустальными шарами, он встретил ее толпой разодетых тел. Они всё прибывали и прибывали, заполняя пространство щебетанием разговоров, ароматами на любой вкус – у нее сразу закололо в носу, шуршанием нарядов – тут и там мелькали платья, словно намечался не рождественский вечер эмигрантов, изучающих французский, а богемная вечеринка, бал-маскарад. Элен заметила, что почти все ее одногруппники пришли с семьями, и лишь она сиротливо озиралась по сторонам, пока не услышала где-то сбоку:

– Давайте вашу шубу сюда, мадам. – Старичок портье перевалился телом через широкую перекладину, отделявшую гардероб.

Она скинула шубку, оголив плечи, и в отражении большого зеркала мелькнула ее голая спина.

Элен покрутила в руках номерок – на серебристой глади было выгравировано 13. «Ну что за злой рок», подумала она и бросила его в сумочку, стараясь отгонять тревожные мысли и дышать в такт сердцу, как учила ее Светлана, что было сейчас совсем непросто, ибо сердце ее уже успело разогнаться так, что казалось, было заметно, как красный шелковый лоскут в районе левой груди с ускорением вздымается и опускается вниз.

Где сейчас Светлана? Она, должно быть уже здесь. Она непременно должна была уже прийти, проверить зал, «прогнать» всех участников.

– Бонжур, Элен! Роскошно выглядишь!

Она вздрогнула от прикосновения к своей голой спине и обернулась. Молодая парочка – самые юные студенты ее группы – стояли в обнимку и улыбались ей, Элен кивнула и протиснулась дальше по коридору, оглядываясь по сторонам в поисках Светланы.

Она подошла к залу, дверь была приоткрыта, и тонкая полоска света легла на пол. Она слышала голос, раздающийся изнутри. Это была Светлана, она методично повторяла на французском какой-то текст, затем останавливалась, и другие голоса вторили ей. Элен осторожно заглянула внутрь.

Ее одногруппницы репетировали на сцене юмореску, Светлана то и дело прерывала их, исправляя произношение, потом махнула рукой: «А, ну ладно, так будет даже смешнее!» – и отложила текст сценария в сторону. Три женщины средних лет в платьях с перьями, словно большие страусихи, выглядели комично даже без слов. «Кто-то же придумал этот цирк», – подумала Элен.

На контрасте со своими взрослыми студентками Светлана выглядела очень элегантно. Черное бархатное платье в пол с высоким горлом, но открытыми плечами делало ее миниатюрную фигуру еще стройнее и выше, хоть и стояла она на сцене босиком. Лодочки на каблуке ждали своего часа в стороне у подножия сцены.

Элен смотрела на нее, задыхаясь от восторга, она даже забыла, что ей страшно. Она решила, что ради нее, ради этой маленькой женщины в черном платье, женщины, что так верит в нее, в Элен, в вечно сомневающуюся трусиху Элен, которая едва сдала экзамен в музыкальной школе, ради нее она убьет всех демонов внутри себя, выйдет на сцену и укротит этот большой черный рояль.

– О, Элен, вот и ты, есть время немножко размяться! – Светлана чмокнула Элен в щеку и отпустила «страусих».

Увидев Элен, женщины в перьях покорно сошли со сцены. Внутри группы уже давно ходили разговоры о том, что Элен и Светлана общаются за пределами класса, и у некоторых это вызывало чувство детской ревности. Однако Светлана, по природе внимательная к деталям и чужим ощущениям, легко сглаживала все шероховатости отношений внутри группы, не выделяя на своих уроках никого, даже Элен, и при этом выделяя всех разом. Студенты любили ее, как первоклашки любят первую учительницу, если им, конечно, повезло.

Элен села за рояль. Банкетка оказалась холодной и чуть выше, чем требовалось, но Элен, стремясь поскорее снять напряжение, театрально взяла «ля» первой октавы – звук разлетелся по залу. Она выдохнула и заиграла. Пальцы, сначала тяжелые, чуть неуклюже побежали по клавишам: белая – аккорд – черная – белая – аккорд – белая – потихоньку взяли нужный темп, и понеслась музыка.

Когда она закончила играть, то почувствовала, как руки Светланы, все это время