Кто не спрятался, я не виновата - Варвара Александровна Шестакова

Это был не вопрос. Она уже твердо знала: что-то случилось. С самого утра она носила в себе это тревожное предчувствие. Типично русское суеверие, которое она всячески пыталась искоренить в себе, все еще крепко сидело в ней, везде и всюду она невольно искала знаки и объяснения происходящему. Так и в тот день. Сначала черное такси, затем номерок «13».

– Моя мать, – произнесла Светлана, но не успела окончить фразу.

В этот самый момент на сцене исполнили последний номер. Несколько залпов серпантиновых пушек, заранее расставленных по сцене и краям зала – и в воздухе закружился золотистый снег. «Vive la vent» – затрубили фанфары. Зал взревел радостным криком и аплодисментами.

– Моя мать умерла, – выдохнула Светлана и откинулась на спинке кресла.

Она лежала так неподвижно несколько минут, серпантин кружился в воздухе, опускался на ее лицо, волосы, черное бархатное платье, золотинки переливались на щеках, как искусственные слезы.

Подали шампанское. Официанты прикатили по центральному проходу изящные металлические тележки, нагруженные бокалами и фруктами. Бокалы тут же разлетелись по рукам… Нарядные участники концерта и их гости сбились в группки, шумно обсуждая концерт, итоги года и планы на следующий.

Праздник жизни набирал обороты, и на его фоне Светлана была похожа на красивую куклу, у которой внезапно сломался механизм. Она все еще сидела, утонув в кресле и устремив бледное лицо к потолку, пока гости, увлеченные рождественской атмосферой, казалось, совершенно забыли о существовании своего главного массовика-затейника.

Но Элен… Тяжелее всего сейчас было Элен. Она сидела возле Светланы, абсолютно сраженная горькой новостью. Ее недавний триумф, ее радость освобождения еще не успела как следует прижиться в груди и дать благодарные побеги, снова была вытеснена наружу. Еще не успев отойти от собственных слез радости, она была готова пустить новые реки уже по новому поводу.

Первый раз за время их общения они со Светланой менялись местами. Первый раз она должна была отбросить лик утешаемого и принять роль утешительницы.

– Света, Светлана… – Она легонько коснулась ее руки. – Давай выйдем отсюда. Тебе надо уехать?

Тело Светланы дернулось, она выпрямилась, смахнула с лица налипший серпантин и встала:

– Надо закончить праздник.

– Друзья, Светлана хотела бы… – взяла на себя инициативу Элен, но Светлана резко отдернула ее и, скинув туфли, босиком вышла к сцене.

– Друзья! Спасибо вам за чудесный праздник. – Она постаралась улыбнуться. – Вы просто нереальные молодцы, я очень горжусь вами! Joyeux Noël à tous![14]

Она стояла, вытянувшись по струнке, слегка покачивая рукой в такт своей речи, и было видно, как чуть дрожат ее губы, но она всеми силами не подавала виду и направилась к тележке с шампанским.

«Bonne année!»[15] – Она подняла бокал, и все зааплодировали и зазвенели бокалами.

– А теперь пойдем, – махнула Светлана рукой, подзывая Элен, когда погас свет, заиграла музыка и гости принялись танцевать. И они вышли из зала незамеченными, бесшумно затворив за собой дверь.

Они вышли из Русского дома в холодный вечер, плавно перетекающий в ночь. Из здания доносилась музыка, мелькали огни зала. Они шли молча, не обронив ни слова. Под ногами едва слышно поскрипывал снег.

Элен хотела задать вопрос, но не знала в каком порядке расставить слова, как спросить, да и что именно спрашивать. Светлана и раньше почти ничего не рассказывала ей про свою семью и личную жизнь. Держа в памяти свою первую попытку поддержать Светлану, еще там, в зале, и ее резкую реакцию, Элен не знала, как быть. Смена эмоций этого дня, словно синусовая тахикардия, окончательно лишила ее сил, и она просто покорно шла, сжимая руку подруги, ожидая, что та заговорит первая. Но Светлана продолжала молчать.

Когда они остановились на светофоре, Светлана наконец прервала молчание.

– Моя мать, – тихо произнесла она. – Так странно… Я все это время жила, словно она уже давно умерла. Мы почти не общались. Очень редко. Были сложности. Я, представляешь, даже почти не вспоминала про нее. А она, наверное, про меня. И вот теперь, сегодня, она умерла второй раз. Теперь уже по-настоящему. И я не знаю, как это осознать, что чувствовать. Я как будто не чувствую ничего. Пустота внутри. Абсолютная пустота. – Светлана подняла руку Элен и положила себе под грудь. – Элен почувствовала, как стучит сердце Светланы, спокойными мерными шагами оно продолжало свой привычный путь.

– Но раз сейчас меня наполняет пустота, значит, видимо, она его все-таки занимала? Занимала какое-то место во мне? А, как думаешь? – Ее речь, накаляемая каждым словом, постепенно перешла на крик, но он сорвался, и Светлана всхлипнула.

– Это же мама, – робко промолвила Элен.

– Занимала, значит, а теперь место освободилось. И потому пустота. Она никогда не любила меня и вот сегодня умерла. Умерла совсем, окончательно. В самый последний раз. Теперь уж по-настоящему.

Светлана произнесла это «умерла» несколько раз, словно не до конца веря собственным ушам.

– У нее были проблемы с алкоголем. И сердце. Сосед позвонил, сказал, что услышал грохот сверху, поднялся, выбил дверь. А там она. Лежит одна на кухне. И она ведь теперь никогда не расскажет мне, почему она меня не любила. Хотя чего уж, конечно, я знаю, почему. Она не любила меня, потому что я женщина. И она женщина. Вот и все. Вот и простое объяснение. Она повторяла мне часто, что мы, женщины, не можем быть друзьями, что мы должны смотреть в оба и быть всегда начеку. Она учила меня быть недоверчивой на собственном примере. Она сама не доверяла миру, не доверяла мне и учила меня не доверять ей. И я не доверяла. А сейчас она умерла. Вот и все.

Светлана достала из сумочки салфетку, тщательно стерла с губ остатки помады.

– Мне теперь надо ехать к ней туда. А мне так страшно.

– Хочешь, я поеду с тобой?

Светлана ничего не ответила. На светофоре уже давно поменялись огни, но они так и стояли у пешеходного перехода. Две женщины в вечерних платьях и туфлях, с наспех накинутыми шубками. Они уже не чувствовали ни холод, ни начинающуюся снежную морось. Две золушки, сбежавшие с бала, они стояли в обнимку на перекрестке двух авеню и плакали. Одна из них в этот вечер потеряла часть себя, вторая приобрела, они сплелись в едином плаче, и никакой принц уже не мог помочь им в этот вечер.

3

Весь остаток декабря, вплоть до самого нового года, они виделись теперь почти каждый будний день, независимо от занятий.

Элен понимала, что