В перспективе - Элизабет Джейн Говард

протекает жизнь в этой квартире-студии: устраиваются ли здесь разнузданные студенческие вечеринки с ночниками на блюдцах и испанской музыкой на вон том портативном проигрывателе, и Имоджен танцует одна; или гостей зовут на черный кофе, вино и скудную закуску; или Имоджен сидит на вот этой большой желтой подушке, стащив ее на пол, – она всегда на ней ест и теперь сидит, грызет батское печенье «Оливер» и самой себе читает вслух пьесы. Она всегда представлялась ему сама по себе, даже если вокруг кипела вечеринка.

А потом, приезжая к ней, он замечал, стоило ей выйти из комнаты, что думает о своей жене и их доме, как сейчас подолгу размышлял о болезни ее отца, и в этих мыслях он представлялся ему страшно дремучим, сидящим с ужином на подносе в гостиной (а детей в Кент она отправила для того, чтобы посвящать больше времени своему отцу). Так она и будет ездить в больницу и читать ему, пока лекарства не подействуют и он не проспит несколько часов, бедолага. А потом вернется домой и попытается усыпить себя чтением, но снотворное принимать не станет, а ему известно, как плохо она спит.

Он уже собирался мысленно переключиться на работу, чтобы дать себе отдых, как вдруг заметил, что Имоджен вернулась с «Дюбонне» и стаканами и тихо сидит на полу рядом с ним.

– Какой же ты умеешь быть ненавязчивой!

– Я решила, что ты или задумался, или уснул.

– Могло быть и то и другое. Интеллектуалы настолько привыкают мыслить, что естественным образом занимаются этим и во сне.

Она подняла голову и улыбнулась, начиная проникаться счастьем оттого, что он здесь.

– Налей нам.

– В любом случае я не интеллектуалка, – добавила она, взяв стакан.

– Да? Ну, тогда и я нет.

– А что вообще такое интеллектуал? – У нее была очаровательная привычка склонять голову набок в конце вопроса и с неподдельным нетерпением ждать ответа.

– Интеллектуалы – теоретики, наделенные интеллектом, над которыми посмеиваются умные управленцы. Это из-за них мир вертится не в ту сторону слишком медленно.

– Из-за интеллектуалов?

– Да, а управленцы, видишь ли, переворачивают их теории.

– А ты который из них? – допытывалась она.

– Я – дьявольски умный управленец. На интеллектуалах я зарабатываю звонкие фунты, но отношусь к ним гораздо добрее, чем большинство моих современников.

– В таком случае ты добр до чрезвычайности, – сказала она.

Он не согласился, решил быть добрее и задумался, был ли он вообще когда-нибудь добрым. А вслух сказал:

– И вот я здесь, по-доброму болтаю чепуху, когда у тебя есть выводы, которыми можно поделиться. Каковы они? Нет, постой минутку. Я возьму этот вечер под управление, иначе через три часа мы так и будем сидеть здесь, ты высохнешь, но проголодаешься зверски. Надень что-нибудь, мы поужинаем, и ты мне все расскажешь.

– Ладно. – Она поднялась.

– Только сначала сними это, хорошо?

Она сделала смущенный жест руками, и ее голубой халат соскользнул к ногам. Он попытался рассмотреть ее внимательно, но в цельности своей наготы она была ослепительна, так что долго смотреть на нее оказалось невозможно. Она нужна мне, яростно думал он, и, если она меня любит, почему бы и нет?

– Ступай одеваться.

Она подхватила халат, слегка нахмурившись.

– Конрад… – Он увидел, что она дрожит. – Я тебя не понимаю.

– Чего ты не понимаешь?

– Я собиралась спросить, любишь ли ты меня.

– И выбрала самый неподходящий момент. – Он поднялся и направился к окну. – Ступай одеваться.

Он услышал шорох халата, который она волочила по полу за собой, потом тихо и подавленно закрылась дверь.

В такси, когда его вожделение угасло, он произнес:

– Конечно, я люблю тебя.

Наверху в их ресторане они оказались одни, он выбрал им ужин и дал ей водки.

– Я никогда ее не пробовала. – Она выпила и сказала: – Как раз то, что прямо сейчас надо.

– Так что же? – Его начинало захватывать любопытство, доходящее до тревожного предчувствия.

– Я про мое будущее.

– Да?

– Понимаешь, благодаря тебе я отчетливо поняла одно.

Он молчал.

– Ты заставил меня осознать, – ровным тоном повторила она, – что мои попытки рисовать не имеют смысла. – Она смотрела на свой пустой стакан, вертела его в руках.

– Ты в этом уверена?

– Уверена. Вернее, в настоящий момент я не настроена. – Ее голос стал чуть менее ровным, и она избавилась от этой нерешительности легким смешком. – Надеюсь, скоро это пройдет.

– Художником можно и не быть, есть же множество возможностей заниматься декором.

Она оставила в покое свой стакан.

– Мне так не кажется. Или живопись, или я.

– Дизайн, реклама и так далее, – настаивал он.

– О да: одежда, ткани, обои. До всего этого мне нет дела. Так что во всех моих попытках нет никакого смысла.

– Чем же ты тогда займешься?

Она повернулась к нему: узор линий у нее на лбу отличался затейливостью.

– А вот этого я не знаю. Чем я могла бы заняться?

Ненадолго воцарилась тишина, оба задумались, потом она продолжала:

– Я никогда не пыталась представить себе, что не смогу рисовать. Годами мне твердили: вот закончу учебу, тогда смогу уехать в Лондон и поступить в художественную школу, и конечно, я всегда хотела этого. Но мне казалось, что до этого еще так далеко, что дальше в будущее я не заглядывала. Глупо с моей стороны. Все сложилось совсем не так, как мне представлялось.

– Почему бы тебе не попробовать порисовать еще?

– Я не могу позволить моим родным платить за учебу, которая, как мне известно, бесполезна. Ты ведь знаешь, что Тонкс говорил ученикам о вязании. Ну и вот, по-моему, лучше бы мне научиться машинописи или чему-нибудь в этом роде. – Она улыбнулась ему растерянно и бессмысленно и принялась за копченую форель.

– Хорошо: теперь, когда я об этом знаю, я подумаю.

Она перевела на него взгляд. Его лицо стало замкнутым, совершенно непроницаемым. Она думала, что он сразу предложит целый список возможностей, и внутренне съежилась, столкнувшись с тем, что сочла с его стороны умалением проблемы.

– Тебе нужно еще соуса с хреном, – сказал он.

В конце концов, это же мое будущее, думала она, наблюдая, как он умело препарирует рыбу. Эти мысли не покидали ее до конца ужина, и она задавала ему незначительные, но опасные вопросы – почему они больше не ходят в оперу и почему он не предупредил ее, что сегодня вечером свободен.

Потом они шли медленно, пока прогулка не сблизила их. Горячие пыльные улицы пахли кониной, чесноком и дешевым растительным маслом, были кое-где посыпаны вялыми, суетливо взлетающими листьями; уставлены по краям автомобилями театралов, а по углам украшены женщинами в тонких чулках из черного шелка