Останься со мной - Айобами Адебайо

— В Баучи, ке? Там живет твой брат? Далековато.

— Потому и говорю заранее. Начинай готовиться.

— Я подумаю, — ответила я. — Пока не соглашаюсь, Ийя Болу. Но буду иметь в виду.

— Если поедешь со мной, в Баучи можно купить золото и продать здесь. Помнишь, моя клиентка спрашивала, продаешь ли ты украшения? Ага, смотри, как оживилась, аби? Так и знала, что ты заинтересуешься. Стоит заговорить о бизнесе, и у тебя ушки на макушке. Моя невестка занимается ювелиркой. Покажет тебе все места, где можно делать закупки. Как знать, может, золото из Баучи будет пользоваться здесь спросом.

— Интересно, — ответила я, втирая в голову клиентки масло ши.

35

Утром в понедельник ко мне в кабинет зашла Линда, моя секретарша, и протянула мне письмо. Обычно я прочитывал почту по утрам после газетных заголовков и до ежедневного брифинга с главой операционного отдела.

— Его только что принесли, сэр, — сказала Линда, не успел я спросить, почему она не положила письмо в папку с почтой, которая каждое утро ждала меня на столе.

Я взглянул на конверт и тут же узнал наклонный почерк. На конверте было несколько марок с изображением крысы с длинным хвостом и ценой: сорок пять австралийских центов. Я разорвал конверт, достал листок бумаги и разгладил его на столе.

Брат мой,

Как твои дела? Как ты, наверно, догадался по маркам, я сейчас в Австралии. Приехал на прошлой неделе. Пожалуйста, скажи муми, что со мной все в порядке.

Во-первых, хочу поблагодарить тебя за все, что ты сделал для меня, когда я остался без работы. Возможности поблагодарить тебя накануне отъезда у меня не было. Знай, я очень ценю, что ты помогал мне искать работу и снова встать на ноги. Ты дал мне крышу над головой, когда я потерял все, что имел.

Я хочу, чтобы мы забыли обо всем, что случилось до моего отъезда из Нигерии. Мы не можем из-за этого ссориться. Мы братья, у нас одна кровь. Женщина может с тобой развестись, а с семьей не разведешься. Я по-прежнему удивлен, что ты даже не пустил меня на порог, когда я приходил к тебе в офис. Я могу простить тебя за то, что случилось у тебя дома, я понимаю, что ты разозлился и побил меня. Я могу забыть об этом; мы оба можем оставить все позади и жить дальше. Но, судя по твоему поведению, ты хочешь враждовать из-за этого дела. Брат мой, давай начистоту. Ты не можешь враждовать со мной. Нельзя враждовать с семьей.

Вы с Йеджиде еще вместе? Если она ушла, мне очень жаль, я ведь знаю, что ты ее любил. По крайней мере, мне так казалось. Не обвиняй меня в ее уходе. В твоем браке изначально были проблемы. Она очень понимающая женщина. Уверен, она бы выслушала тебя и поняла. Я не нарочно выболтал секрет, поверь. Думал, ты ей все рассказал и между нами нет недомолвок. Ты же обещал рассказать.

С ней так легко говорить. И любить ее легко.

В общем, главное, что я хочу сказать, — нам надо простить друг друга и жить дальше. Что до меня, я тебя уже простил.

Надеюсь скоро получить от тебя весточку.

С глубоким уважением,

Дотун

Сначала я хотел пропустить письмо через шредер, но потом просто разорвал его на мелкие кусочки. Сказал ли он Йеджиде, что уезжает из страны? Может, она и дала ему денег на билет? У Дотуна, которого я знал, не было денег на такие перемещения. Мне было невдомек, как он сумел куда-то улететь без моей помощи.

Его письмо выбило меня из колеи, но ответило на единственный вопрос, который я хотел ему задать после того, как застал их с женой. Я понял, что Дотун по глупости проболтался Йеджиде. Я много думал о том, что именно ей известно, и почти не сомневался, что Дотун раскрыл ей все мои тайны. Ее дерзкая манера, переезд в отдельную комнату, то, как она посмотрела на меня, когда я их застал, — каждая деталь свидетельствовала о том, что ей все известно. Но я до конца надеялся, что Дотун держал рот на замке. Считал, что после всего, что мы пережили, Йеджиде имеет право злиться, и убеждал себя, что именно этим объясняется ее молчание и непреходящее презрение во взгляде.

До того как я получил письмо от Дотуна, я сумел убедить себя, что если бы она все знала, то непременно сообщила бы мне об этом и дала возможность объясниться. Мне нечего было сказать в свою защиту; я, скорее всего, начал бы плести очередную ложь. Но до этого письма я продолжал надеяться и ни на миг не терял надежды, что все изменится и ложь больше не будет иметь значения. Я по-прежнему ходил к специалисту из больницы Университета Лагоса, и тот был настроен оптимистично. Я цеплялся за каждый его осторожный комментарий и внушал себе, что со дня на день все будет в порядке, что врачи из университетской больницы сотворят чудо. Найдется нужная смесь лекарств, и я вылечусь. Надежда всегда была моим наркотиком, я никак не мог с нее соскочить. Даже когда все стало совсем плохо, я продолжал верить, что поражение — не что иное, как признак скорой победы.

В недели, последовавшие за письмом Дотуна, наш дом будто уменьшился. Он казался крошечным; не натыкаться на Йеджиде было попросту невозможно. Впервые с тех пор, как она переехала в другую комнату, я обрадовался, что сплю один в кровати. Я перестал есть еду, которую она мне оставляла, так как у меня возникло подозрение, что она решила меня отравить и таким образом наказать, не вступая со мной в прямой конфликт.

Мне было слишком стыдно провоцировать разговор, мысль о котором приводила меня в ужас. Я боялся думать о нем с тех пор, как впервые ее увидел и решил, что ничто не помешает мне прожить с ней остаток дней. Я передвигался по дому на цыпочках, уходил на работу рано и поздно возвращался; по выходным запирался в комнате и обдумывал каждый поступок, размышлял, как можно было поступить иначе, был ли у меня выбор и можно ли было что-то сделать по-другому. Я не успел толком оправиться от первого письма Дотуна, как пришло второе.

Брат мой,

Как твои дела? Как муми? Есть новости от