На простор - Степан Хусейнович Александрович

Знал он и о том, что, помимо их лесничовки, Сверенова, Акинчиц и Миколаевщины, есть еще Несвиж, Слуцк, а где-то далеко, чуть ли не на самом краю света,— Вильно и Минск. В Миколаевщину он уже несколько раз ездил с отцом. Там на песчаном берегу большой реки стоит множество таких же хат, как их лесничовка.

А Несвиж представлялся ему всем деревням деревней. Владик, дважды побывавший в Несвиже с дядькой Антосем, рассказывал, что дома там кирпичные, большие и высо­кие, а один так и вовсе подпирает небо — как береза, что растет возле их гумна. Костик не раз, глядя на ту березу, добивался у дядьки Антося:

— Неужто бывают такие высокие дома?

Дядька тоже смерил глазами березу и раздумчиво сказал:

— А лихонько его знает, может, замок и повыше будет... Конечно, выше. Башня надо всем парком возвышается...

Костик постепенно примирялся с мыслью, что там, в Несвиже, такие высокие дома. Ничего удивительного! Там живет князь, владеющий всем окрест. Все леса, как окинуть глазом, княжеские. Поля, что начинаются от Сверенова и тянутся под Свержень, Засулье и Колосове,— княжеские. Луга — тоже. Лесничовка, в которой они живут, княжес­кая. Всё, всё вокруг княжеское!..

Только небо, видно, князю не принадлежит. И то лишь потому, что там живет бог — самый сердитый, самый бо­гатый и самый пронырливый человек. Возможно, бог и не человек, но он, как говорят старики, ходит повсюду, все видит и все, если захочет, может сделать. Попробуй только прогневать или обмануть его! Беды не оберешься...

Так думал Костик о боге, которому изо дня в день за­ставляли молиться и отец, и мать, и дядька Антось. Садишься за стол — молись, спать ложишься — молись. В пост не ешь скоромного — грех!

Дети побаивались бога, хмуро глядевшего с икон в красном углу. Побаивался его и Костик.

Этого нельзя сказать о Владике. До рождества он учился в Микодаевщине и, по словам дядьки Антося, побывал в людях. Как-то утром, когда перед тем, как сесть за стол, хлопцы повторяли за дядькой «Отче наш», Владик вполголоса затянул:

У імя ойца, духа

Ёсць на печы саладуха,

Трэба на печ узлезці,

Саладуху з'есці...

— Ты что это, грешник? Ишь ты его, чему в школе выучился! — припечатала мать к Владиковой спине веник.

А спустя несколько дней, в самый пост перед пасхой, Владик выскочил из кладовки и шепотом спросил:

— Где мама?

— Пошла, видно, в лавку.

— Так иди сюда. Дам что-то. Вот! — И Владик сунул в руку братишке кусок вяленой колбасы.

— Владя, пост ведь,— перепугался Костик.— Нас бог накажет.

— Не бойся, ешь,— не переставая жевать, поучал Вла­дик. — Тут темно, бог не увидит... Только маме ничего не говори.

Костик отступил в угол, где было еще темнее, и стал есть...

В тот день и назавтра его не отпускала тревога. Что, если седобородый дедок видел его грех? Сойдет с образов, возьмет за ухо, закрутит до боли и спросит:

— Ты что ж это, нечистый дух, в пост скоромное ешь?

Но прошел день, второй, пятый — дедок спокойно смот­рел с образов и не насылал никакой кары. Правда, как-то мать вышла из кладовки озадаченная:

— Что за напасть: было три круга колбасы, а осталось всего два...

Костик глянул на Владика, но тот сделал вид, будто и не слышал, о чем сказала мать.

Немного погодя на Костикову голову пал еще один грех. Прибегает он на лужайку, где Владик с Алесем пасли ко­рову и овец. Хлопцы насобирали сухого хвороста, но у них нечем было его разжечь.

— Сбегай принеси пару угольков,— попросил Костика Владик.— Дам тебе за это дудочку... Вот, смотри.

— Давай! — выхватил Костик из рук у брата свистуль­ку и помчался домой.

Там он выгреб из печки несколько красных угольев, завернул их в тряпицу, прихватил еще смоляков и бересты, лежавших под припечком, и выбежал из хаты. Пока спе­шил огородом, угли только пригревали сквозь тряпицу, но в поле, где тянуло ветерком, огонь ожил. Пришлось взять тряпицу за углы. Вроде полегчало. Но как бы угли совсем не потухли. Костик присел на корточки, положил на угли бересту. Так-то лучше — береста занялась огнем. Костик припустил со всех ног. По дороге загорелась тряпица, стало жечь руки. «Если хорошенько попросить бога, он всегда придет на помощь»,— вспомнились Костику слова матери.

— Помоги, боже, донести! Помоги, век буду тебя слу­шаться! — воззвал мальчик к богу.

Но тут произошло то, чего он не ждал: тряпица вспых­нула и больно обожгла руку. Костик отшвырнул свою ношу прочь и со злостью выругался:

— Чтоб тебя трясца взяла, бог, как ты мне помог!

Сказал и сам весь сжался. Ну, такого оскорбления бог, конечно же, не простит! Ударит гром — и концы! Мальчик стоял в ожидании божьей кары, смотрел, как сиротливо затухали угольки...

Но все вокруг было по-прежнему: глухо шумел лес, низко над землею плыли облака, где-то возле хаты брехал Гала́с. Страх понемногу проходил, и Костик принялся сгребать в кучку уголья и бересту. Когда береста занялась, крикнул брату:

— Владя! Тащи скорей сюда хворост!

Спустя минуту в лесу горел костер, хлопцы, весело пе­реговариваясь, жарили сало, лишь у Костика на сердце было все еще неспокойно.

Дедовы сказки

Еще не забыли люди неурожайный позапрошлый год, как снова выдалось сухое и жаркое лето.

Сушь 1889 года надолго осталась в памяти жителей Наднеманья. Как прошел после первого Егория спорый весен­ний дождь, так потом почти все лето не упало с неба ни росинки. На ясной синеве изредка показывались белые облачка, но к полудню рассеивались, и солнце прямо вы­жигало все живое. Под вечер на горизонте как бы вставала дымка, по ночам тусклые зарницы поминутно вспарывали небо, но дождя не было и в помине.

— Может, соберется наконец,— говорил чуть ли не каждый вечер дядька Антось, хотя сам отлично знал, что далекие зарницы предвещают вёдро.

Без дождя все гибло в поле и на огороде. За ночь ботва вроде бы малость отходила, зато днем, в самый припек, все вянуло и чахло на глазах. Правда, жита поднялись не худо, но на умолот никто особо не рассчитывал. Яровые совсем сожгло, и они без времени пожелтели. В тот год картошку не опахивали: она выбросила несколько листочков и те сразу стали желтеть...

На огороде давно все было в забросе: огуречник, мак, лук. Поначалу дядька с