Психопомп. Невозможное возвращение - Амели Нотомб

знаешь? У него боковое зрение, он может следить за тобой незаметно”, – говорила я себе. Но я так не думала. Я чувствовала его полное равнодушие к своей персоне. Если я делала вид, что приближаюсь, он не пугался. Он меня игнорировал. И надо признать, вполне заслуженно. Его оранжевый цвет свидетельствовал о том, что над ним поработал человек. Спасибо еще, если кенарь меня не ненавидел.

Одна из героинь Жорж Санд рассказывала, что птицы ее обожают. Жаворонки влетали к ней в комнату и садились на плечи. Стоило ей вытянуть руку, как ее пальцы превращались в насест для синиц. Я с горечью читала и перечитывала эти строки. Почему же я не являюсь предметом такого обожания?

Мне в голову приходили разные объяснения. Девушка эта не держала птиц в клетке. Слетавшиеся к ней птицы все были местные. К тому же дело происходило давно: полтора века назад человек еще не запятнал себя столь тяжкими преступлениями в отношении животных. Эта сравнительная невинность еще не превратила его во врага номер один всего живого.

Другое возможное объяснение: Жорж Санд все это выдумала. Художественное преувеличение. Женщины, которым на руку садятся птицы, существуют только в диснеевских фильмах.

Меньше всего мне нравилась версия, что птицы не любят именно меня. Находят во мне что-то ужасное. Так ли это? И вообще, если поразмыслить, с чего бы мне считать себя какой-то особенной.

И я возвращалась к тому, с чего начала: Сирокко не обращал на меня ни малейшего внимания.

Странная судьба у этого вида. Кто-то на Канарских островах обратил внимание на вьюрка, который по глупости распелся в присутствии людей. За свое прекрасное пение он очутился за решеткой. Таким образом, выражение чистейшей радости привело к гибридизации.

Было бы более чем естественно, если бы в неволе он перестал петь. Но этого не произошло. На примере Сирокко я наблюдала интересный феномен: летая по прачечной, он не пел. Зато, вернувшись в клетку, не скупился на роскошные трели.

Еще надо было его туда водворить. А для этого поймать, и тут разыгрывались удручающие сцены. Мне нелегко было преследовать того, кого я мечтала бы оставить на свободе. Двусмысленность моей роли от меня не ускользала, и я проклинала свое детское подчиненное положение. Когда наконец я держала в руках крохотное дрожащее тельце, я молча страдала.

В клетке он продолжал чередование взлет – остановка, прерываясь только на еду, питье и пение. Когда он пел, то забывал обо всем. Петь он предпочитал, когда я на него не смотрю. Рулады следовали одна за другой, почти не меняясь, нюансы возникали в особом акцентировании какой-нибудь высокой ноты или трели.

Мне захотелось сравнить пение Сирокко с пением какой-нибудь другой канарейки. От матери я узнала, что такой же кенарь есть у дочери египетского посла. Та согласилась позвать меня в гости.

Далия оказалась моей ровесницей, и у нее был кенарь, который не пел.

– Годзилла меня обожает, причем меня одну.

Она отворила клетку, и Годзилла тотчас сел ей на плечо.

– Он не поет. Почему? – спросила я.

– Откуда я знаю?

Годзилла был естественного желтого цвета с коричневато-желтыми крыльями. Может, поэтому он не такой недотрога? Когда я протянула к нему руку, он в испуге шарахнулся.

– Прости, – сказала Далия. – Он подпускает к себе только меня.

Она начинала меня бесить. И вдобавок еще пристала с вопросом, пью ли я спиртное. Я не утаила от нее свои привычки – вино за обедом, виски на аперитив. Она закричала:

– Умоляю тебя, не пей! Если б ты знала, как ты себе вредишь!

– Тебе-то что!

– Наверно, поэтому твоя канарейка тебя избегает.

Вступать в дискуссию не входило в мои намерения.

Далия посадила Годзиллу в клетку. Он запел.

– Он поет впервые в жизни! – воскликнула она.

Уверенная, что это моя заслуга, я приосанилась:

– Потому что он рад меня видеть.

– Поют необязательно от радости, – возразила Далия.

Съязвив, она затронула любопытную проблему: почему нам кажется, что птицы поют от радости? Можно петь от отчаяния, даже от боли.

– Представляешь, – продолжала она, – он никогда раньше не пел и вдруг заливается как оперная дива.

– Вообще-то, вьюрки от рождения не очень певучие. Он, судя по всему, слышал, как поет еще какой-нибудь кенарь или другая птица до того, как попал к тебе, – сказала я с видом знатока.

– Они могут учиться у других?

– Да. Но Годзилла, скорее всего, учился у другого кенаря: его пение похоже на пение Сирокко.

– А почему он дожидался тебя, чтобы запеть?

– Я думаю, чтобы легче было вытерпеть мое присутствие, – предположила я.

Далия удовлетворилась этой версией. Мало того, она решила ее развить:

– Пение помогает пережить самое страшное.

Я сочла за лучшее проигнорировать эту египетскую провокацию и придерживаться дипломатии:

– А что, если устроить нашим птичкам встречу?

Мы назначили день. Я пришла и принесла Сирокко в клетке. Мы выпустили обоих кенарей в комнате Далии. Поначалу они долго игнорировали друг друга.

– Жалко, что оба самцы, – сказала Далия.

– Они наблюдают друг за другом внимательнее, чем ты думаешь. Годзилла на своей территории, это преимущество.

Этап взаимного недоверия миновал, и Сирокко запел. Никогда я не слышала, чтобы он пел так вдохновенно. Я загордилась, как будто сама его научила.

Годзилла слушал-слушал, склонив головку, потом последовал его примеру. Он старался изо всех сил.

– Твой поет лучше, – сказала Далия.

– Опыт, – заметила я.

– Они разговаривают?

– Ну да. Один говорит другому: “Я нахожусь у себя”.

– Но Сирокко не у себя.

– Еще и поэтому он поет так хорошо. Хочет доказать то, что вовсе не очевидно.

– Значит, они спорят.

– Не только. Игра позволяет им познакомиться. И Годзилла пользуется случаем взять урок пения.

– Вот ты все знаешь, объясни тогда, почему Годзилла меня любит, а Сирокко тебя нет?

– Разве он тебя любит? Он тебя не боится, это единственный вывод, какой можно сделать из его поведения.

– Тогда почему Сирокко боится тебя?

– Боится и правильно делает. Я сама себя боюсь.

Я сказала правду. С тех пор как мной овладела страсть к птицам, я постоянно обнаруживала в себе что-то странное. Чтение книг по орнитологии делало меня еще более загадочной в собственных глазах.

– Но ты права, – прибавила я. – Меня раздражает, что ученые берутся толковать поведение птиц. Как будто птицы могут подтвердить их идеи!

– К тому же на человеческом языке.

– Вот именно.

Годзилла и Сирокко продолжали по очереди петь. Они соревновались учтиво, с задумчивым видом выслушивали выступление соперника, затем пытались его перещеголять, дольше тянуть какую-нибудь ноту. Все пассажи имели одинаковую структуру, различия выражались лишь в громкости и виртуозности трелей. Мне пришло в голову подсчитать: Сирокко всякий раз исполнял на один пассаж больше.

– Думаешь, они считают? – спросила Далия.

– Да. Сирокко