Психопомп. Невозможное возвращение - Амели Нотомб

Вскоре отец сказал мне, что на каком-то коктейле встретил египетского посла. Тот не без тревоги сообщил ему, что стоило мне появиться, как кенарь его дочери вдруг запел. “Мы уже от него оглохли”, – пожаловался египтянин, явно заподозривший тут какое-то колдовство.

– Выходит, ты судила их пение как музыкальный конкурс, подсчитывая коленца, – прибавил отец. – И твоя птичка вышла победительницей.

– Конечно, – невозмутимо отозвалась я.

Сияя от гордости, отец затянул “Брабансонну”[6].

Бангладеш, молодая демократия, считала для себя делом чести иметь собственную авиакомпанию. Слоган “Биман Бангладеш Эйрлайнз” был Majestic all the way[7]. Билборды, красовавшиеся среди свалок и бидонвилей, призывали: Fly Biman![8] Мы повиновались призыву. Раз в месяц, а то и чаще мы собирались в полет и приезжали в аэропорт Дакки, похожий на провинциальную казарму с паркингом. Армада “фоккеров”, списанных развитыми странами, предлагала доставить нас в Читтагонг, Маймансингх, Силхет или Кокс-Базар.

Оглядываясь назад, я понимаю всю притягательность этих названий для моего отца. Но мы с сестрой проклинали его любопытство, которое нисколько не разделяли: из-за него нас без конца таскали в какие-то невообразимые места, куда к тому же приходилось добираться самолетом – других способов не было.

“Фоккеры” Бимана регулярно взрывались в воздухе вместе с пассажирами. Пресса писала об этом мало, но не из-за отсутствия свободы слова, а из-за отсутствия интереса. В Бангладеш смерть была рутиной. Отдать концы в авиакатастрофе или от обычных причин – какая разница!

В самолете мы с сестрой делились соображениями о том, почему дорожим своим земным существованием. Итог был всегда один и тот же: “Больше всего мне нравится быть твоей сестрой”. Мы мечтали в случае крушения погибнуть вместе.

Стюардессы умильно мне улыбались и угощали конфетами от авиакомпании, в которых мы находили засохших тараканов. Нередко самолет попадал в муссонную бурю. Конвульсии молний так сотрясали самолет, что отцу приходилось нам лгать. Помню, как-то раз я спросила, страшно ли ему так же, как мне. Весь зеленый, он ответил двойной ложью:

– Нет. Есть громоотвод.

Приятной стороной этих путешествий было то, что после приземления всю семью охватывала безудержная радость: мы живы! Увы, уже прямо у трапа на отца набрасывались местные официальные лица. Они поверить не могли, что посол пожелал нанести им визит, и нас встречали целые делегации с самыми немыслимыми оркестрами. Похвальное намерение, но удручающий результат. Мои родители с готовностью участвовали во всем этом цирке. Нам с Жюльеттой нелегко было изображать любезность. Ей было четырнадцать, мне – одиннадцать, не фыркать требовало больших усилий.

Мы посещали мэрии и дворцы губернаторов в самых отдаленных провинциях. Здания были недавней постройки, но пропитанный влагой воздух быстро превращал их в руины. Пока сановники рассказывали отцу, в чем состоит решающая роль их области в истории страны, я отправлялась в туалет, где обнаруживала сквот лягушек.

В редких случаях, когда нам удавалось оторваться от сопровождения, мы наблюдали во всех видах нищету потрясающего народа. Смерть орудовала не покладая рук, никому не давая отсрочки. Люди так остро чувствовали ее близость, что жили жадно, с горящими глазами. По любому поводу устраивались импровизированные концерты подручными средствами. А уж если у кого-то оказывался сарод[9], то тем более.

Ночью небо захватывали летучие мыши. Я тщетно пыталась понять, почему на них не распространяется моя любовь к птицам. Тот факт, что они млекопитающие, мало что объяснял.

Многим городам, где мы побывали, я предпочитала Силхет. Его окружали джунгли, интересовавшие меня куда больше, чем рисовые поля. Там я впервые увидела существо, которое поначалу приняла за одну из летучих мышей, царивших в ночном небе, но оказалось, что оно носит умопомрачительное название: большой ушастый козодой.

Этот ушастый козодой отчетливо смахивал на дракона. Он издавал звуки, напоминавшие одобрительный свист. Вблизи вид его повергал в шок: два острых уха и оскал гаргульи, выражавший страшнейший гнев. Самец ничем не отличался от самки. Ушастый козодой молча летал кругами в поисках насекомых, которых собирал в зоб. Его оперенье сливалось с землей, где он обитал днем. С наступлением темноты он взмывал в небо. Ночью предпочитал сидеть на высоких ветвях.

Я немедленно влюбилась в него. По неясным причинам эта любовь привела к самоотождествлению с ним. За это я получила: “Но ты же все-таки не такая уродина”, – что сразу высветило всю пропасть непонимания. Я-то считала его чудом природы! Этимология его французского названия говорила сама за себя: тот, кто глотает ветер. Такая аэрофагия озадачивала, но мне слышалось другое: тот, кому благоприятствует ветер[10]. Его полет это подтверждал. Надо было видеть, как он, накоротке с Эолом, проскальзывает между воздушными потоками и выбирает тот, что мгновенно возносит его к небу. А потом забавы ради срывается с этой головокружительной высоты и снова взмывает вверх чуть ли не от самой земли.

“Летать как птица”, поется в песне. Да, но какая именно птица? Что общего между полетом утки кряквы и ушастого козодоя? Для нас, земляных червей, летать, как утка, уже было бы грандиозным достижением. Ушастый козодой, похоже, стеснялся выглядеть увальнем, особенно когда взлетал: как будто толстый дядюшка собрался наконец встать с кресла и сходить за банкой пива.

Истинная натура козодоя – полет. Подозреваю, что он решил стать насекомоядным исключительно для того, чтобы кормиться в воздухе. Я заметила: захотев пить, он ждет дождя – так ему удается утолять жажду на лету. Тут, по моему наблюдению, и кроется причина его злобы: когда силы иссякают и ему приходится сесть, он впадает в ярость. Я наблюдала за его настроением в бинокль, когда он летал. И если вообще можно уследить за настроением существа, которое все время в движении, то в полете он не выглядел сердитым.

Постоянное напряжение внимания и зрения изменило мою жизнь. Отсутствие способности к фотографии помешало мне стать фотоохотницей. Я запоминала птиц зрительно, их образы впечатывались в мою память так ярко, что это перестроило сам принцип ее работы.

Ушастый козодой преобразил мое сознание. Научил меня все пускать в ход для достижения цели. Презирать силу тяжести, раз ею так легко пренебречь, резвясь в воздухе. Скорость – не самоцель, она того не стоит, а непременное условие выживания: она позволяет ускользнуть от хищника по-настоящему красиво – с удовольствием.

Возможно ли описать наслаждение ушастого козодоя! Он бросается в ветер почти сладострастно, то противясь ему, то покоряясь, то удивляя его, то ему отдаваясь, – он гениальный любовник воздушного потока.

В Силхете джунгли чередуются с чайными плантациями. Я никогда их раньше не видела. Ничто так не напоминает образ рая. Ласковый ветерок, волнообразный