Вырывай ростки, истребляй детенышей - Кэндзабуро Оэ

вагонетке, которую тянут на лебедке. Сейчас из-за наводнения долину не пересечь. Мы тут уже все обыскали, его нигде нет. Хотим уже свернуть эту охоту и вернуться обратно в деревню. Наверное, солдат, свалился где-то в воду и утонул.

Он сказал про охоту в горах. Жители деревни, вооруженные копьями и мотыгами, молча бегали по ночным горам. Солдат спасался от них через лес и утонул в затопленной долине. Мы глубоко вдохнули, представив, как бурлит кровь участников этой охоты, при мысли о которой начинала бить дрожь. Мы и правда находились в водовороте войны. И огромная опасность, подобно дикому зверю, склоняла к нам свою темную голову. Это называют охотой.

– Непросто, наверное, – заметил я. – Ужасно охотиться в горах.

– Было ужасно. Хуже, чем охота на кабана, – ответил кузнец. – Местные бегали и били по кустам три дня, толком не поев и не попив. – Несмотря на горькие слова, у кузнеца было веселое выражение лица в ярких отблесках костра. Блестящие отблески пламени сверкали на его толстых влажных губах, он еще раз пошевелил губами и теперь уже медленно повторил то же самое: – Было ужасно. С ног до головы исцарапались. Но не нашли даже кролика.

– На охоте в горах попадаются и кролики? – с явным удивлением спросил мой брат. – А зайцы?

– Если встречаются зайцы, мы их тоже ловим, – серьезно ответил кузнец. – И голубей, и фазанов, и кроликов.

Когда мой брат подался вперед, чтобы засыпать кузнеца вопросами о своих любимых животных, к нашему костру бодро подошли надзиратель и какой-то крепкий мужчина. Закрыв рот и обхватив колени руками, кузнец дал понять, что разговор с моим братом окончен, и мы снова напряглись.

– Это господин деревенский староста, который позаботится о вас. Встаньте и поклонитесь, – с облегчением в голосе произнес надзиратель.

Мы стояли и смотрели на крупного мужчину с острым подбородком в толстой рабочей куртке и шерстяной шапке, надвинутой на самые уши. Под глазами у него были мешки, но сами карие глаза остро блестели, когда он нас рассматривал.

– Мы были готовы вас встречать еще три дня назад, – сказал староста, двигая покрытой грубой щетиной челюстью, как будто перемалывал зубами зерно. – Можете расслабиться.

– Итак, оставляю вас на попечение старосты, – сказал наш надзиратель. – Чтобы сопроводить вторую партию, я прямо сейчас уеду на армейском грузовике. А вы должны вести себя хорошо. Все понятно?

Мы хором сообщили, что все поняли, после чего вновь прозвучал голос старосты:

– А мы подумаем, что с вами делать, в зависимости от вашего поведения.

– Не создавайте проблем. Староста группы должен записать, если кто-то нарушит правила. Провинившиеся будут наказаны после завершения эвакуации.

Подобные процедуры висели над нами все время, сковывая и тормозя действия, затягивая в паутину раздражения и усталости. Передача списка имен, перекличка, назначение старосты группы, пение хором гимна колонии. Крестьяне с чумазыми лицами в рваных куртках, сжимавшие в руках оружие, постепенно собирались вокруг нашей измученной голодом группы мальчишек. Мы все были растрепанные и возбужденные.

Курсанты выстроились и зашагали от костра в сторону грузовика. Пока грузовик со скрипом разворачивался на дороге, мы смотрели на них. У курсантов были усталые, унылые лица, все они молчали и больше не казались молодыми или красивыми. Во время охоты они бегали по размокшим после дождя горным тропам, по долине, на которую сошли оползни, их прежняя, крепкая, как у зверей, красота исчезла.

После того как курсанты и наш надзиратель уехали, мы двинулись вверх по крутой узкой горной тропе, окруженные молчаливыми крестьянами с бамбуковыми копьями и мотыгами. Темные кусты хлестали ветками с двух сторон, ранили замерзшую кожу. Сучья до крови царапали пальцы, щеки, мочки ушей и затылки. Когда стих рокот мотора, из глубины ночного леса донесся яростный шум воды. Прислушиваясь к нему, мы спешили дальше, всем телом наклоняясь вперед. Молчание местных заразило и нас, и даже когда мы прошли через лес и вышли на высокую скалу, где дул холодный хлесткий ветер, когда оказались на узком каменном уступе, никто из нас не пытался произнести ни слова.

В конце темного каменного уступа стояла прочная деревянная конструкция, поблескивавшая в свете фонарей. А на рельсах, тянувшихся по краю долины, стояла вагонетка для перевозки бревен. По указанию старосты мы забрались в нее.

– И ни в коем случае не вздумайте шевелиться, – строго предупредил он, после чего крикнул человеку на другой стороне, чтобы тот тянул трос. – Если кто-нибудь шевельнется, все опрокинетесь и погибнете. Замрите и не шевелитесь.

Его тяжелый, раздраженный голос назойливо, будто жужжащие насекомые, стучал по голове, оседал на наших покрытых грязью телах и смешивался со слабым шумом воды. Шум поднимался со дна глубокой темной долины. Мы сидели и ждали отправления в узкой, заляпанной известковыми пятнами вагонетке, навалившись друг на друга, как пойманные бродячие псы. И не вздумайте шевелиться, ни в коем случае. Если кто-нибудь шевельнется, все опрокинетесь и погибнете. Замрите и не шевелитесь.

Вагонетка тронулась с места. Она медленно двигалась по рельсам через глубокую долину, слегка покачиваясь, все дальше в темноту леса, еще более темного, чем дно долины, через тяжелый запах древесной коры и почек. Сухой, жесткий воздух зимней ночи плотно обнимал вагонетку, двигавшуюся по узким ненадежным рельсам, сидевших внутри вагонетки мальчишек и людей, тянувших трос.

Я просунул руку между сгрудившимися телами товарищей, нащупал маленькую мягкую ладонь брата и крепко сжал ее. Он в ответ слабо пожал мою руку, тепло его пальцев, сердцебиение ребенка передали мне жизненную силу, энергичную и прыткую, как у кролика или белки. Наверное, и моя ладонь передала ему мои чувства. От волнения у меня дрожали губы, а усталость разливалась по всему телу, эти чувства перетекали из моей руки в руку брата. Он, вероятно, чувствовал то же самое. Нас сгрузили в эту вагонетку, как псов, утративших волю сопротивляться, и теперь, переживая опасную дорогу, мы просто терпели, кусая от страха губы.

Раздраженные и возбужденные голоса взрослых, которые с двух сторон переправы кричали что-то на грубом диалекте, эхом разносились на дне долины. Но в их словах мы не улавливали никакого смысла. Все, кроме насыщенного запаха ночного леса и скрипа колеи, бушевало высоко над нашими маленькими поникшими головами, как шум ночного штормового ветра. Мальчик с больным животом, страдавший всю дорогу сюда, сжимая зубы, вновь стал стонать. Он с трудом терпел мучительную боль, но не шевелился, и лишь слабо стонал.

– Эй, только не вздумай блевать мне на плечо, – спокойно предупредил Минами.

– Ага, – отозвался мальчик с тихим вздохом, крепко прикрывая рот. Я посмотрел на