Стеклянный мир - Кун Кун

Люди использовали лица, чтобы ставить галочки, перечеркивать крест-накрест, выводить нули, а потом улыбались с помощью тех же лиц. Совсем как магнитная доска Чжоу Вэй для рисования, они обладали способностью самоопровержения. В мире, где все могло перевернуться с ног на голову, одна лишь улыбка Цзявэя оставалась стабильной и непоколебимой.

Цзявэй продолжал покорять вершины своей улыбкой. Он улыбался во время речей, произносимых под государственным флагом; улыбался домашним за обеденным столом. Его улыбка была приклеена на пропуск в экспериментальную школу № 2, а потом просочилась под стекло доски объявлений. Каждый раз, отправляясь на гимнастику между уроками[2], Чжоу Вэй проходила мимо этого стенда, где видела спрятавшегося под стеклом Цзявэя, втиснутого в четыре равные стороны квадрата. Уголки рта двоюродного брата изгибались загадочной дугой. Он напоминал улыбающийся тотем, на который взирали тысячи людей, некогда поклонявшихся ему в храме искусств. Только когда Чжоу Вэй исполнилось девять, восемнадцатилетний Цзявэй сбросил свою улыбку с крыши здания экспериментальной школы, и она разбилась на мелкие кусочки о серую чугунную крышку канализационного люка. Позже Цзявэй под стеклом начал желтеть, сворачиваться в трубочку и трескаться. Работники школы заменили стенд, а все старые улыбки поместили на склад в компанию клубящейся пыли, мышей, муравьев и покалеченной мебели.

Вот так прежняя жена старшего дяди тоже разучилась улыбаться, будто Цзявэй разбил вдребезги не только свою, но и ее улыбку. Старший дядя ушел из дома больше года назад, сказав, что ему надо как-то жить дальше. Словно потерявший всякую надежду крестьянин, он бежал среди ночи, прихватив с собой серп, топор и огниво. За спиной у него осталась бесплодная почва, усеянная грудами обломков. Ничего не поделаешь: планету, лишенную улыбок, поражает недуг каменной пустыни. Старший дядя сбежал – сбежал на следующую планету, все еще полную жизни, туда, где его уже давно ждали другая женщина и мальчик. На их первой семейной встрече тот мальчик был одет в жилет и улыбался прямо как пятилетний Цзявэй. В итоге Цзявэй вновь вернулся в их галактику, вот только Чэнь Сянлань велела дочери называть его теперь младшим братишкой, а не старшим. Привычный уклад вдруг безумно всколыхнулся, точно стрелка компаса, попавшая в таинственное магнитное поле, и Чжоу Вэй утратила прежний порядок. Похоже, в неизвестный отрезок прошлого на свете существовало целых два Цзявэя, и не из-за этого ли один из них был обречен на смерть, думала она.

Однажды на уроке географии в средней школе учитель показывал процесс оборота Земли вокруг Солнца: в одной руке у него была электрическая лампочка с плетеным проводом на конце, а в другой – модель земного шара. Свет погасили, и класс погрузился в непроглядную темноту, совсем как в бескрайнем космосе. Лампочка служила единственным источником света, а Земля, приподнятая повыше, вращалась вокруг нее.

– Солнце неизменно освещает только одну половину нашей планеты.

Солнце встает в одном месте и садится в другом, и наоборот, а третьего не дано. Не один Цзявэй, так другой.

В те годы, когда прежний Цзявэй стоял впереди и улыбался взрослым, Чжоу Вэй вместе с двумя другими двоюродными братьями, Цзяхэ и Цзялэ, перемигивались между собой, прячась за полами одежд взрослых, как за занавесом. Так дети обменивались сообщениями, это была своего рода азбука Морзе, основанная на движениях лицевых мышц: подмигивание означало короткую «точку», а рот, то открытый, то закрытый, воплощал длинное «тире». Они кривлялись изо всех сил, иногда делая неровные паузы, чтобы потом вновь позволить гримасам, точно бравому десанту, соскочить с лиц, невзирая на риск быть пойманными с поличным разведкой взрослых. В итоге информация все же доходила до другой стороны, минуя все препятствия, однако сведения зачастую были разрозненными и напоминали непонятную кашу из иероглифов, у которых не хватало ключевых элементов. В общем, на практике смысл окончательно и бесповоротно терялся, оставляя место исключительно для веселой забавы.

Подобных игр у кузенов было так много, что ими можно было доверху заполнить жестяную банку из-под печенья, которую Чжоу Вэй хранила в книжном шкафу. Игры буянили и бесились внутри банки, наполняя детство Чжоу Вэй грохотом погремушки-барабана.

Дети второго дяди, Цзяхэ и Цзялэ, служили Чжоу Вэй лучшими товарищами по играм. Цзяхэ был старше Чжоу Вэй на год, а она, в свою очередь, родилась на год раньше Цзялэ. Все трое словно с равной скоростью сошли с одного конвейера. В ту пору, когда Чжоу Вэй еще нетвердо стояла на ножках, Цзялэ держал ее за одну руку, а Цзяхэ хватался за другую. Так они и стояли, от младшего к старшему, образуя три крепко-накрепко сцепленные друг с другом ступеньки. От этого зрелища взрослые заливались смехом и вытаскивали свои «мыльницы», чтобы сфотографировать детишек. Трое маленьких человечков были закутаны в толстые стеганые куртки, поверх которых были нацеплены некогда белые, а теперь изгвазданные донельзя слюнявчики – своего рода журналы учета безумных игр за текущий день, которые дети заполняли парой-тройкой грязных следов от найденных в печи угольков, несколькими прилипшими зернышками риса и золотистыми пятнышками от сока, брызнувшего из очищенного апельсина. От ощущения неловкости происходящего на лицах малышей проступала смесь смущения и растерянности. Волнуясь, они стояли рядком, словно пойманные на месте преступления незадачливые воришки. Позади них раскинулось мандариновое дерево. Ярко-желтые плоды висели на ветвях, виднеясь сквозь мелкую темно-зеленую листву, и будто поглядывали за суетой троицы внизу.

Какое-то время они втроем были почти что не разлей вода. На время каждых летних каникул Чэнь Сянлань упаковывала Чжоу Вэй вместе с ее дорожной сумкой и запихивала в «буханку» бурого цвета. Фамилия водителя «буханки» тоже была Чэнь, оттого Чэнь Сянлань называла его братцем. Из раза в раз она говорила одни и те же слова:

– Братец, сделай милость, пригляди за ней.

Получив оплату и бросив короткий взгляд на сжавшуюся в углу салона Чжоу Вэй, словно на пыльный багаж, шеф Чэнь самодовольно задирал подбородок:

– Не волнуйся, можешь на меня положиться.

«Буханка» направлялась к дому второго дяди, на самую дальнюю из планет, куда Чжоу Вэй заносили ее странствия. Туда нельзя было добраться ни на автобусе, ни на велосипеде, ни на каком-либо другом виде городского транспорта. Только и оставалось, что полагаться на трясущийся похожий на жука микроавтобус.

Чего Чэнь Сянлань не знала, так это того, что, даже заплатив, Чжоу Вэй могла примостить свою попу только на треть изодранного и дырявого сиденья. Остальные две трети водитель придерживал для двух других поп. Ну а припозднившимся попам приходилось застывать в полуподвешенном состоянии в воздухе. Дакроновые, вельветовые, джинсовые – все они покачивались и напряженно подрагивали в такт движениям кузова. Люди