Побег на Крайний Север - Валерий Павлович Лаврусь

«Прахадзи, не задзёрживай!» – поварихи на раздаче так подгоняли.

За полгода весь коллектив сплачивался и становился родным. Через этих тёток. Там такая ротация была… Сами они друг дружку потом называли «сястра». «Сястра, падай хлеба!», «Сястра, налей чаю!».

И хоть там происходила ротация, всегда обнаруживались признанные авторитеты из мужиков. Работал у нас один тракторист, Сенька Лукашевич. Поварихи говорили про него просто: «Лучше Сямёна никто не яб… т!» Простой народ… Простые нравы. Такие вот… «Прахадзи, не задзёрживай!»

Кроме историй Колька знал ещё много чего, был он неистощимый кладезь афоризмов, вся партия за ним повторяла: «Насрать, как говорила моя сестра Раиса». Шурка долго думал, что у Коли действительно есть сестра Раиса.

И всё бы хорошо… но был у Коли один недостаток, который, впрочем, по тем временам ни у кого не вызывал особого неодобрения. Крепко любил Колька выпить. Где бы ни собиралась компания: в гараже ли, у Ребровых ли в радиолокационной, в холле – всё равно, только доставали бутылку и ставили на стол – через пять минут (можно было засекать по часам) появлялся Николай. Как он чуял – загадка природы. Но при этом он никогда не был халявщиком, при наличии денег Колька проставлялся легко и непринуждённо: угощая всех и вся (правда, потом раскручивая на продолжение).

Шурку с Колей кроме работы – первые два года Шуркиного полевого стажа Колганов выезжал практически на все полевые – связывало ещё и то, что Колька стал молодому Реброву негласным наставником и другом. А началась их дружба в мае 90-го. Шурка только два месяца как переехал из Самары и маялся своими больными, как зубы, семейными отношениями.

Летом 89-го он отправил семью в Крым и нежданно-негаданно влюбился в студентку Аню. А уже к ноябрю оказался в цугцванге, из которого брат и попытался его выдернуть. Любовь, она… В общем, бывают крайне болезненные состояния, при которых жить без любимого человека невозможно. Совсем! И хорошо, если это взаимно и человек свободен. А если нет? Вот тогда и возникают проклятые любовные треугольники… квадраты… дьявольские многоугольники… Такая приключилась с Шуркой беда.

Сбежать-то он на Север сбежал, но окончательно решить ничего не мог. С одной стороны, семья – Соня с пятилетним Владом, с другой – Аня, и надо решать, кого везти в Северный. Но не мог Шурка взять и вычеркнуть из жизни ни семью, ни Анну! Никак не мог.

Ища поддержки, Шурка писал маме, но та одёрнула: «Сына хочешь бросить? Знать тебя не желаю!» В целом старший придерживался того же мнения. С братом у него вообще вышел неприятный разговор, Славка обозвал Шурку безответственным маменькиным сынком, хлюпиком, интеллигентским сопляком, неспособным принимать решения. Шурка взбеленился и наперекор всем написал Соне письмо с просьбой дать развод. Как говорится, «принял решение».

Соня развод дала. Но тут не выдержала Аня: «Не хочу быть разлучницей… Возвращайся к семье!»

И всё окончательно запуталось…

С тяжёлым сердцем и нерадостными мыслями ехал Шурка куда-то в район Сутормы (ему было всё равно куда): в грязь, в снег, в распутицу. Выбрав место под базу, аэрокосмогеологи поставили палатку, установили печку и начали готовиться к завтрашней работе. Шурка в приготовлениях участия не принимал: его «никакая» квалификация позволяла болтаться без дела. Под предлогом поиска агатов (в Северном есть страстишка: осколки сердоликов и агатов в песках собирать) он ушёл в лес. Верёвку взял покрепче и ушёл.

В полутора километрах от базы отыскал сосну с веткой потолще, перекинул верёвку, закурил и сел рядом на поваленное дерево.

Мерзкое у него было настроение. На работе не складывалось, его считали белой вороной – а то как же: аспирант! Даже материться толком не умеет. С женщинами дела запутались окончательно. С братом отношения портились на глазах. Тот уже несколько дней совсем не разговаривал с Шуркой, после его письма к Соне о разводе. «Бабы бабами, но главное – семья!» – сказал он брату и постучал кулаком себе по лбу, намекая на умственную неполноценность младшего. Конечно, неполноценность! Шурке тогда всего-то было двадцать шесть. Жизненной мудрости, как у брата, ещё не накопил.

И вот так он сидел, сидел, курил, курил, думал, думал, пока на него не набрёл Николай.

– Э! Ты чего не отзываешься? – Колька пристроился рядом на бревно. – Тебя там ищут… Славка говорит, ушёл за камнями – и уже два часа нет.

Колька закурил, сплюнул, внимательно осмотрел Шурку, глянул на верёвку и… всё понял. Рывком за грудки он поднял Шурку и коротким ударом свалил в снег.

Нет. Топтать он Шурку не стал. Нужно было, наверное, но не стал. Вместо этого снова присел на дерево и достал новую сигарету.

– Охренел, да?! Я давно на тебя смотрю: молчишь-молчишь… Небось о бабах своих всё думаешь? Бабы – зло! Хотя, конечно, без них хреново… Вставай давай… – Колька протянул руку Шурке, но тот отмахнулся. – Зря! Не обижайся. В рожу получил – не обижайся… За дело! Ты, думаешь, один такой? Вон у Марчука подруга в Стрежевом осталась, а он жену с Украины везёт с дочкой. И у нашего космонавта жена молодая… Так что… – Колька несколько раз глубоко затянулся, напустил облако дыма и затушил сигарету о каблук. – Дурака не валяй, снимай верёвку и пошли на базу. Жрать охота.

Шурка нехотя поднялся. Они сдернули верёвку, и пошли к палаткам. Колька шёл и рассказывал «про любовь».

– Любовь у тебя… Конечно, любовь! Только любовь, она ить разная бывает. – Колька размеренно вышагивал, этот его талант часто использовали на полевых работах, Колькой мерили расстояния.

– Жил у нас в деревне дед Митрич. Местный Щукарь. Вечно попадал в разные истории. Раз поехал зимой в Тюмень к сыну, к Саньке. Погостил, а на обратной дороге решил выпить в аэропорту пива. Давно не пил. Выпил пару кружек – и в самолёт. Самолёт Ан–2, местные авиалинии. Взлетели, летят… и тут Митричу в туалет приспичило, по-малому… Идёт он в кабину к пилотам, стучится, второй пилот открывает: «Тебе чего, дед?» А Митрич: «В туалет бы, сынки…» Пилот посмотрел на него, улыбнулся так хитро, подмигнул и говорит: «Ссы в штаны, дед, – нет в кукурузнике туалетов» и закрыл дверь. Митрич постоял-постоял и пошёл на место. «Потом, – рассказывает, – сижу… ага, а мо́чи уже нет терпеть-то… и начал, значит, потихоньку себе в штаны пускать… А штаны ватны, толсты, не промокат снаружи, а снутри впитыват». В общем, справил