Морзянка из камеры смертников - Наталья Александровна Веселова

тихости: такие каменные стены я не штурмую, себе дороже. А вскоре мне как бы и по нраву пришелся наш глухой виртуальный бункер – когда даже на работе о нашей прочной связи коллеги целых шесть лет могли лишь догадываться. Ты – и то только после свадьбы узнал. Но, поскольку я из последних сил заставляю себя верить в «едино крещение во оставление грехов», то надеюсь, что хотя бы половина из этих лет мне – там – скостится. «Нашим» стал мой дом – то есть, та хилая однокомнатная фатерка в новостройке, что мне удалось выцарапать после развода. (Кратко о нем, чтоб не возвращаться: ты несколько раз видел первую мою жену – не хочу рефлекторной кислоты на языке при устном или письменном упоминании ее благозвучного имени – женщину достойную, но непонятливую; она и на двадцать втором году супружеской жизни не смогла постичь тот неоспоримый факт, что ни один мужнин бравый перепихон на стороне не может быть достаточным поводом для «зеркальных мер», ведущих к варварскому крушению непотопляемого семейного лайнера, – спасибо, хоть дождалась окончания института нашим умницей-сыном и свадьбы дурочки-дочки; ну, и хватит о ней… Чуть не написал: «Упокой, Господи, ее душу» – но нет, успел одуматься, в том смысле, что рановато еще, пусть поживет, сколько совесть позволит. Шучу.) Так вот, о бункере: я, что называется, привык быть женатым и вовсе не против был бы немедленно с Аленой «выйти из сумрака», честно зарегистрировав наш перспективный брак, но… Пришла, видно, пора рассказать тебе о том, как я, «охальник, шесть лет с чужой женой путался», и почему прозвучал во мне первый немой вопль протеста во время нашей с тобой последней исповеди.

Короче, вот как дело было. Муж ее – звали Анатолий, и меня при звуке этого имени совсем не передергивает – работал в нашем же Гадюкино, только на гинекологии, и, кроме всего прочего, ради небольшой денежки на полставки дежурил по санавиации. Может, знаешь, что это такое: когда где-то в далекой области приключится БП (это, надеюсь объяснять не надо), а местная хирургическая или какая там еще бригада стоит вокруг стола помытая и в позе крайнего изумления, то туда срочно направляется на «скорой», если получится, а чаще на вертолете подмога: команда опытных профильных медиков. У них дежурства суточные в прямом смысле, с полуночи до полуночи. Я тоже одно время, когда детей тянуть надо было всерьез, так калымил – и ничего, знаешь, чаще всего деньги поступали по принципу «солдат спит, а служба идет». Если вызов – то не дальше Луги какой-нибудь, да и пока доберешься, в машине выспишься, – а там больного уже своими силами вытянули… или не вытянули; матюгнешься – и в обратный путь. Так и Толик Аленин ездил – годами. Семья, казалось, крепкая, жили дружно, без особой романтики, пацана растили, как раз первый класс окончил. И вот однажды, за десять минут до конца дежурства – Алена на даче была, к приезду сынка с родителями дом намывала и борщ наваривала, а само-то дите у бабки с дедом припухало – Толяну звонок на мобильный: выезд-вылет в какую-то сельскую больницу далеко за Лодейным Полем, бригада в составе анестезиолога-реаниматолога, хирурга-травматолога и гинеколога; больная нетранспортабельна, даже до райцентра везти боятся. Ну, чего делать, нетбук (планшеты тогда еще в моду не вошли) в зубы – а ноги в руки, чай, не привыкать. Вниз спустился – уже машина с коллегами подъезжает, внутрь залез – и ахнул: наш Костик-хирург, нажратый до четвертой стадии, мешком на носилках лежит, реаниматолог над ним только головой качает. В воздушное судно Костика, как известного коллегу его, Женю Лукашина, вдвоем погрузили, а ближе к Лодейному Полю зенки он от тряски продрал и прогундосил – простите, мол, други, однокурсник вечером из Владика прилетел, как откажешь; думал, пронесет, да вишь, как вышло… – и опять в несознательность. Больница в деревне не больница оказалась, а дощатый барак с пятью лампочками, в операционной – испуганные фельдшерица с интерншей друг к дружке жмутся, дрожащими руками по очереди капельницы перезаряжают. «Три литра крови перелили, – шепчут, а у самих глаза по юбилейному рублю. – Хорошо хоть, у нас тут первой группы запас оказался… А у нее какая, даже и не знаем – откуда…». Реаниматолог Костика головой в ведро с колодезной водой макнул раза три, совместными усилиями помыли кое-как – и к столу пинками. Фельдшерица простыню откинула – а там почти, то же, что в свое время предстало перед булгаковским доктором Бомгардом1. Нет, хуже, гораздо хуже: ниже пояса – месиво, и ноги врозь.…(Да не смутит тебя такая картина; сам-то привык.) Все просто: отправились питерские скауты в дальний поход; на место прибыли, лагерь разбили; а эта вот дура пубертатная возьми – да и влезь на ночь глядя с биноклем на сосну, вожатых не спросясь; сук под ней сломался, она вниз – а там другой такой же, у которого обломок вверх торчал; так на него и села с разлету… Женское там все, мочевой пузырь, кишечник – насквозь… Болевой шок, кровопотеря, перитонит и прочие прелести на лице. Да и лица-то нет уже, вместо него – маска Гиппократа2: ну, да что тебе объяснять, врачи и попы знают. Костик только глянул – и буркалы, почти трезвые уже, – на лоб: «Да она, считай, давно покойница, нн-а; сейчас кишки лишние отчекрыжим, конец, какой останется, на бок выведем; мочеточник один перевяжем, в другой катетер сунем – и туда же; клоаку сформируем, чтоб видимость работы была; ты, гинеколог, матку уберешь со всеми причиндалами… Зашьем, что сможем, – и, глядишь, до Лодейного Поля дотянем, а там… Ну, с чем ей жить, мужики, сами посудите…». Смотрел Толян на это, смотрел, прикидывал – и, как ни крути, а видел, что Костик прав, и главное, чтобы больная прям со стола не ушла. Кивнуть уж собирался – да вдруг подбородок под маской сам вздернулся: «Не позволю, – говорит, – девку на месте губить, шанс ей дам! Ты, козел вонючий, ассистировать будешь – и только взбрыкни мне тут – враз скальпелем поперек пьяной морды пройдусь…». «Э-э, коллеги, вы полегче там! – реаниматолог от изголовья. – А ты, Углов3 пальцем деланный, учти, что аппаратуры тут вообще никакой нет, поэтому анестезия только местная будет, а давление уже и так на двадцать делений выше, чем у трупа!». Анатолий зубы сжал: