Морзянка из камеры смертников - Наталья Александровна Веселова

«Рискнем! Два раза не умирать!» – и понеслось. Время остановилось, но потом выяснилось – семь часов шили без перерыва на обед. По кусочкам ее сложил, как пятитысячный паззл. Бабой оставил, для которой в будущем родить не заказано, дерьмо из брюшины выгреб, кишки, как в анатомическом атласе, выложил, мочевой пузырь залатал, мочеточники приладил… Промыли, зашили, трубок, где надо, понатыкали, прокапали стотысячный раз – живи, родная! А у той уж и давление само расти начало… На обратном пути вырубился Толян – не помнил, как из вертолета в «скорую» пересел. Домой приехал, холодильник открыл, там полбутылки водки для компрессов оставалось – не уважали в семье крепкого, а тут пролечился: так стакан и шарахнул. Только голова с подушкой сроднилась – звонок в дверь. Доплелся кое-как: тесть с тещей и сынулей его махоньким на площадке. Теща – дама, как положено, голосистая: мы тут как тут, с вечера еще договорились, что ты нас на дачу везешь, а у тебя телефон отключен… И трещит, трещит… Ну, ты представляешь: сам не без тещи. И что, в этот вот стрекот пытаться вклинить свои жалкие объяснения, что у тебя полчаса как двести пятьдесят грамм во лбу? Да и не сказываются они никак – еще бы, шкаф такой, чуть не в полтора центнера весом, и водила классный, одним мизинцем водит, и трасса у них до фазенды спокойная, да и воскресенье, три часа пополудни – завтра на работу, не на неделю же их отъезд откладывать… А поспать – так, вроде, вздремнул на обратном пути, остальное на даче доберем, а уж утречком, по холодочку – обратно вдвоем с Аленой покатим… И вообще, с тещей спорить – что ссать против ветра. «Грузитесь, – велел. – А я пока рожу ополосну»…

Ну и все. На пустой трассе пошел на обгон, да откуда ни возьмись – фура. Резко вывернул руль… Сам водитель, знаешь, как это бывает. Фура мимо проскочила и уехала. Их трижды перевернуло. Сын и родители жены – на месте. Сам – в инвалидное кресло навсегда: от пояса и ниже – только осколки. Хотел руки на себя наложить – кишка тонка оказалась: вдруг там действительно что-то есть? – подумал – а дальше по Шекспиру: «…и начинанья, взнесшиеся мощно, сворачивая в сторону свой ход, теряют имя действия4…» – короче, до действия дело не дошло. Так и просидел восемь лет, пока от воспаления легких не помер, – правда, по-христиански отошел, чин по чину. До катастрофы-то он сроду в Бога не верил, слышать даже не хотел, и сына, младенцем еще, бабушке выкрасть пришлось, чтоб до церкви добежать и окрестить внучка. А как в кресле оказался, – так разобиделся на Него вдруг прямо до чрезвычайности: я, мол, девочку от неминуемой смерти спас, а мне за это – нет, чтоб орден с небес спустить герою, а Он семьи, почитай, лишил, и самого в жалкие калеки упек. Но как-то раз поутру покойного деда, которого отроком любил, уважал и слушался, не то во сне, не то наяву увидел: сел тот напротив дивана, седой бородой, длинной, как у святого Онуфрия, потряс грозно, наклонился – да и рукой Толяна за ухо. «Ты, – говорит, а сам знай себе ухо внуку накручивает, – чего Бога гневишь, нехристь? Милость Он оказал тебе по молитвам нашим: не забрал со всем багажом на суд! Девочку, говоришь, спас? За то и милость: согласился бы с Костиком твоим у стола – и лежать бы тебе на шоссе четвертым под тем брезентом. Потому как одну – спас, а скольких сгубил, абортмахер-ирод? Сказать тебе? – четыре тысячи восемь…». Толян очнулся, за ухо хватается – а оно горит, будто и впрямь дедовой ласки отведало…

Я почему так подробно пишу? Просто не хочу, чтобы какие-то неясности остались насчет шести лет нашего разнузданного разврата. Потом, два года спустя, рассказала Алена мне все это как-то в ординаторской, когда я дежурил, а она платный прием вести осталась. Тогда Алена с удивлением призналась, что ей не пришлось ни по сыну, ни по родителям даже толком поубиваться: на руках у нее сразу оказался муж, несколько недель пролежавший между жизнью и смертью в нашей реанимации! Похороны, которые организовывали свои же коллеги, прошли для нее как-то между делом, в мыслях о многообразных неутешительных показателях гаснущей мужниной жизнедеятельности, и свежая рана затянулась, как под анестетиком, потому что все силы души сразу же сосредоточились на одном: не отпустить хоть этого! Когда Толяна перевели к нам в отделение, она койку себе у него в палате поставила – как теперь у меня, ха! – ну, и дедка за репку, бабка за дедку – вытянули его всем миром… А когда муж оказался дома, душа его потребовала срочно найти виноватого – тоже понятное дело: на себя одного такую вину взвалить – не потянешь. Виновный быстро нашелся – под боком, можно сказать: а зачем Алена накануне одна на дачу уехала? Знала, же, что мужа могут вызвать, и из него водитель никакой будет! Ведь если б она за рулем была, – ничего бы не случилось! И вообще – что за фантазия ей припала в этом году так рано выезжать – никогда же раньше июня не собирались! А мать свою, дуру, почему не укротила – не подождать было денек?! И вообще, экспертиза показала, что там тормозные колодки поистерлись – именно из-за того, что она их вовремя не заменила, все и случилось, а он человек занятой, ему некогда по сервисам мотаться! А дачу она что – раньше подготовить не могла? Это он от стола днем и ночью не отходит, а она только знай на приемах халат просиживает – могла бы и время выбрать, не загнулась бы! А вот теперь из-за нее, суки… И почему это она на час позже приходить повадилась – что, муж инвалид, так она по кобелям мотается, горит у нее там?

Эта лавина желчных слов встречала Алену ежедневно после изматывающего рабочего дня – и поток оскорбительных обвинений аккомпанировал всем ее вечерним трудам, как то: смена мужниных памперсов и калоприемника, промывание его стомы (это дырка такая в боку для отвода г…а, на случай, если ты не знаешь), приготовление отдельного, предписанного диетой ужина для мужа, и уборка, и стирка – и чем там еще жены по совместительству занимаются…