Царствие мне небесное - Вера Олеговна Богданова

Неплохо рос крыжовник, единственная некислая ягода в саду, которую я съедала еще зеленой. Только во взрослом возрасте я узнала, что вообще-то он красный и может стать слаще, просто нужно этой сладости дождаться.

В конце 90-х бабушка Анна пыталась сделать альпийскую горку. Как все книжные люди, сначала она купила руководство по созданию альпинария. Книга была дорогая, с цветными иллюстрациями, отпечатана на плотной мелованной бумаге. Внутри имелись схемы альпинария в разрезе, нужные сорта растений и советы по уходу. Казалось, все просто: найди камни, удобрения, семена – и готово.

Бабушка Анна была неунывающей оптимисткой, поэтому она тут же собрала груду белых крупных кусков известняка и художественно навалила их меж двух сосен. Сверху насыпала земли и семян. Должно было быть красиво. На деле же альпинарий походил на «Апофеоз войны» Верещагина, и цветы наотрез отказывались на нем расти. Зато прекрасно росла сныть, она пробивалась снова и снова, несмотря на прополку. Альпы оказались слишком далеки от Подмосковья, и после нескольких попыток бабушка забросила это занятие. Камни со временем разлетелись по всему участку, и я, уже будучи взрослой, собирала их и складывала в очередной апофеоз уже у сарая с инструментами.

Яблони высаживал прадедушка, это было его хобби. Их было не меньше двадцати, и каждую сажали в честь кого-либо из нашей семьи. Когда я была маленькой, аромат наших яблонь в августе и сентябре разносился по всей деревне. Один раз к нам даже постучала женщина: она шла на станцию и попросила продать пакет «вот тех, сорта "анис"». Мы набрали ей пакет бесплатно – яблок было столько, что мы с бабушками ели их, сушили, консервировали, клали в пирог – и все равно часть приходилось выбрасывать.

Яблонь осталось пять. Две кислые, зимних сортов, растут у забора и клонятся в сторону соседского дома, который теперь принадлежит моим двоюродным теткам. Еще две засыхающие яблони, возможно, кого-то из прадедушкиных внуков в Швеции. И пятая, моя. Сорт «белый налив». Самые сладкие, самые ранние, полупрозрачные плоды. Очень нежные, и для хранения лучше снимать их прямо с дерева. Хорошо подходят для вина и наливок.

В отличие от дедушки, я выращиваю сосны и ели. Лиственные у меня не приживаются – кроме дубов, те множатся на участке со страшной силой, лезут как идеи книг, которые я собираюсь написать. Многие деревья из посаженного мной молодняка уже выше меня. Они все одного возраста, но те, что растут на солнечной стороне, заметно обогнали сверстников. Чуть больше тени, буквально в трех шагах, – и высота уже другая, сосна растет медленно, прижимает лапы к стволу, будто мерзнет.

Я тоже мерзну – батареи слиты, дом холодный, и, несмотря на ясную погоду, зябко. Нити паутины тянутся через желтеющий сад, летят, поблескивая и цепляясь за ветки. Ветер стрясает рыжую строчку хвои с сосен, сдувает янтарные полупрозрачные чешуйки коры. Падают листья, и в осенней тишине каждый лист касается земли весомо, громко, как будто кто-то бродит в лесу за забором.

Солнце переваливает зенит еще до обеда, и я понимаю, что пора.

Я мою чашку, закрываю дом и веранду, пересекаю сад, отбрасывая с тропинки подгнившие яблоки. На улице сворачиваю в переулок и направляюсь по грунтовой горбатой дороге к полю.

3

На похоронах нас трое: я, муж и красный гроб.

Я смотрю на крышку цвета и фактуры кресел в областных ДК и пытаюсь вспомнить, почему я выбрала именно этот вариант. Бесполезно. Возможно, это даже не мой выбор: пока я лежала с ребенком в больнице, муж, мать и родственники закончили оформление документов и даже купили для бабушки одежду. Я сообщила место и время прощания всем, но отец не ответил, а мать побоялась приехать – последняя встреча моих родителей закончилась побоями средней тяжести с обеих сторон.

Подъезжает похоронная газель с черными куцыми занавесками, похожими на оборки на платье. Судя по всему, в газелях мы проводим половину жизни и даже в последний путь уезжаем в них. Ждем еще кого-то, спрашивает водитель, ежась в куртке, наброшенной на футболку. Произнесенные слова ускользают от меня, поднимаются к насупленному небу. Ветер уносит их, смешивая с колким первым снегом.

Нет, отвечаю я.

Мы с гробом едем в крематорий. Там мне предлагают выбрать урну. Я останавливаюсь на небольшой и тоже красной – похоже, мне хочется добавить цвета в серость вокруг: пепельные трубы, пепельный дым, пепельный асфальт, пепельная мраморная облицовка. Цветы? Хотите ли цветы? Я зачем-то беру и цветы, мне все равно, мне хочется быстрее уйти оттуда.

Прощание тоже по-деловому быстрое. Нас заводят в зал – окно во всю стену, его пересекает крест, за стеклом плещется непогода. В центре зала нас ожидает бабушкин гроб. Сотрудник крематория разрешает попрощаться и отходит в угол. Я кладу цветы бабушке на грудь и возвращаюсь к двери. Сама идея скорбеть перед незнакомцем и мужем кажется мне неприятной, и вместе с этим я будто обязана устроить небольшой спектакль, занять рыданиями минут пятнадцать. «Всё?» – уточняет сотрудник и, после моего кивка, запускает механизм. Под грустную музыку гроб медленно едет в печь. Так в парке развлечений уезжают вагончики в тоннель.

На обратном пути к машине я впервые могу рассмотреть крематорий. Что-то в нем неуловимо напоминает мемориалы жертвам массовых убийств: само здание колоссальное и неживое, серая узкая вышка рядом похожа на часть «Маски скорби» в Магадане.

В кармане вибрирует телефон. Увидев на экране «Бабушка моб», я замираю и нажимаю ответить.

«Тебя надо было еще в детстве в сортире утопить», – я слышу из трубки. Дальше звучит отборный мат.

Это отец. Он обнаружил, что бабушка еще при жизни переписала квартиру на меня. Чтобы не пропил, так она сказала.

Я сбрасываю, но телефон снова вибрирует. Через сутки звонки с угрозами прекращаются: на бабушкином мобильном кончаются деньги.

Иногда я представляю, как отец сидит на краю дивана и переключает каналы на телевизоре, но ничего не видит. Он прислушивается к прерывистому дыханию матери за своей спиной. О чем он думает? Возможно, ему хочется, чтобы все это быстрее закончилось. Возможно, он боится остаться один. Возможно, оба этих чувства борются в нем, и он снова и снова смотрит на телефон, подумывая вызвать скорую, но так и зависает в нерешительности.

Мог ли он не вызывать ее специально?

У меня нет ответа, и спросить уже не у кого.

* * *

Я в бабушкиной квартире в Лобне. Вокруг меня коробки, в них я складываю книги, посуду и статуэтки – бабушка собирала гжель. Сервант заставлен бело-синими глиняными фигурками: китайский зодиак, шкатулка в виде рыбы, салатник, петух-салфетница –