Об исполнении доложить - Вадим Константинович Пеунов

побывать в окружении. Едва выбрался. Хорошо еще, что меня взяли под свое покровительство моряки с Днестровской флотилии. Отчаянные ребята.

В душе Николая Лаврентьевича начало зарождаться теплое чувство к этому бывалому человеку. Он, не видевший фашиста вблизи, проникался невольным уважением к фронтовику.

– Николай Лаврентьевич, вы, конечно, знаете, какое внимание уделяет наша газета всесоюзной кочегарке. Мы намерены и впредь давать информацию о том, как живет и борется оккупированный Донбасс. Конечно, никаких конкретных фамилий: оставим инициалы или подпольные клички. Вот я и прибыл, чтобы просить вас стать нашим партизанским корреспондентом.

Где-то в тайниках души у Николая Лаврентьевича теплилась мыслишка: «Придет время, тайное станет явным. И тогда…» Но до этого «тогда» было еще очень далеко. Никитин о том же:

– Война. Не все герои вернутся с поля брани со щитом, как говорили древние. Но нельзя предавать забвению имена погибших.

Сомову нравился такт, с которым говорил корреспондент «Правды» о делах, не подлежащих огласке.

– Но как же я передам материалы? – спросил он с невольным сомнением.

– Свои-то будете отправлять по служебным каналам. А среди них весточку для меня. И пометьте: «Передать в «Правду» Никитину». Путь долгий, но иного мы с вами не придумаем.

– Что ж, попробую, – невольно смущаясь, пообещал Сомов.

– Район Светлово чересчур бойкий, и немцы тут будут всегда начеку, так что вдруг к вам не прорвешься. Но убежден, что рано или поздно кто-то из корреспондентов все же проведает вас.

– Мы на своей земле, – не без гордости ответил Николай Лаврентьевич.

– На своей-то на своей, – рассуждал корреспондент, – да условия… Ну, у самого подполья есть возможность вести активную борьбу: распространять нужные слухи, организовывать разного рода саботаж. А хорошего простора для маневра – нет. Настоящие леса только в районе Ивановки. Ну сколько их? Вот в Белоруссии – это леса! И партизаны там – хозяева положения.

Сомов невольно помрачнел. Вспомнилось сразу многое: десант в районе Ивановки, предательство лесничего Крутого. «Не так-то все просто, как представлялось в самом начале. И прав Никитин, бывалый человек, в Белоруссии подполью вольготнее, стало трудно в городе – подались в леса. А тут куда?»

Никитин начал собираться:

– В партизанские корреспонденты вас завербовал, пора и в дорогу. Второй раз попадать в окружение не имею желания. А немцы уж очень ловко клепают «котлы». Не успел оглянуться, чуть замешкался – и попался. Разведка у них поставлена, скажу я вам! Есть чему поучиться.

Он пожал Сомову руку.

Николаю Лаврентьевичу стало неудобно за свое негостеприимство: не догадался спросить гостя, когда тот ел последний раз.

– Извините, Ярослав Игнатьевич, за такой прием. На полчасика зайдемте ко мне, я тут неподалеку живу. Правда, бобылем.

– Боюсь, не попасть бы впросак, уж очень рьяно наступают немцы.

– А мы по-мужски, на ходу. И в дорогу кое-что возьмете. Неизвестно еще, когда отоварите аттестат.

Они вышли на улицу, Никитин вспомнил:

– У меня в машине есть фляжка спирту.

– Ну что вы, Ярослав Игнатьевич, водочку найдем, – возразил Сомов.

Он взял корреспондента под руку и повел к себе.

Зайдя в небольшой глухой дворик председателя райисполкома, Ярослав Игнатьевич вздохнул:

– А здесь все как в мирное время.

Еще больше удивил его уютный полумрак тихой квартиры. Увидев небольшой портрет, вправленный в красивую рамочку, спросил:

– Жена?

– Да, – с грустинкой ответил Сомов. – Сейчас, наверно, уже в Куйбышеве.

Никитин долго смотрел на портрет.

– Разрешите ознакомиться с дарственной надписью? Любопытен, как все журналисты.

– Пожалуйста, секретов тут нет.

Корреспондент с явным удовольствием прочитал вслух:

– «Оксана Григорьевна Сомова. 1 мая 1941 года», – поставил портрет на место. – От Ростова и Ворошиловграда теперь все дороги идут к Волге. Вполне возможно, что судьба и меня занесет в Куйбышев.

– В таком случае, может быть, проведаете моих? – осторожно, с надеждой спросил Сомов. – Я бы дал адрес своей сестры.

– Что ж, – согласился корреспондент, – с удовольствием поведаю Оксане Григорьевне о нашей неожиданной встрече.

Николай Лаврентьевич засуетился в поисках конверта. Он почему-то считал, что адрес надо обязательно написать на конверте. Подумал и вложил туда фотокарточку Оксаны, извлеченную из рамочки.

Такое уж правило у подполья: никаких фотокарточек. Он давно отправил семейный альбом к сестре. А вот эту Ксюшину фотокарточку оставил. Думал уничтожить ее в последний момент.

Николай Лаврентьевич приложил коротенькое письмо: «Оксане и моему маленькому сынуле от папки. Вспоминайте, как мы были вместе».

Пока Сомов писал, а потом готовил на стол, Никитин подошел к пианино, снял чехол, открыл крышку и долго смотрел на клавиши.

– Когда-то я мечтал стать музыкантом. Но родители были против, особенно отец, считавший, что Родине надо служить не музыкой, а оружием.

– Он военный? – поинтересовался Николай Лаврентьевич.

– Да. Кадровый.

Ярослав Игнатьевич пододвинул стул и сел к пианино. Он играл без нот, по памяти. Прикрыл глаза, руки привычно забегали по клавишам. Казалось, не играет, а думает вслух или мечтает. «Сказ о Родине». Оксана тоже играла это, но хуже и по нотам. «Какой молодец Ярослав Игнатьевич», – думал Сомов.

Музыка на какое-то мгновение заставила забыть о горькой действительности, о войне.

Сели за стол. Никитин предложил тост:

– За победу. Далекую, но желанную. Наполеон дошел до Москвы и завяз в просторах России. Гитлер, конечно, не Наполеон, у него современнейшая армия: танки, самолеты. Но если потребуется – отойдем за Урал. Рано или поздно немцы все равно выдохнутся.

– Да, вы правы, – согласился с ним Николай Лаврентьевич, хотя все в нем уже сопротивлялось такому предположению.

Он увидел в окно, как во двор въезжает, придерживая калитку нагайкой, Караулов, ведя в поводу вторую лошадь, предназначенную для Сомова.

– Ну вот, пришло время расставаться.

Караулов распахнул дверь, с порога пробасил:

– Пора! – но, увидев постороннего, осекся.

Сомов представил гостя:

– Знакомься, Иван Евдокимович! Корреспондент «Правды» Никитин Ярослав Игнатьевич.

– Терпеть не могу журналистов, – простодушно, откровенно сказал Караулов, пожимая руку корреспонденту. – За ради красного словца и батьку родного не пожалеют.

– Видать, мои коллеги насолили вам? – улыбаясь, спросил Никитин.

– Было дело, – добродушно ответил Иван Евдокимович.

– Проводим корреспондента, – предложил Сомов. – Его машина у райисполкома. Ярославу Игнатьевичу надо на Ростов.

– На Ростов? – подивился Караулов. – Немец уже в Горовом, а вы тут водку пьете!

– Горовое – шахтерский поселок на левом берегу Светлой, в сорока двух километрах от города, – пояснил гостю Николай Лаврентьевич.

Никитин начал оправдываться перед Карауловым:

– Вторую неделю одной печеной картошкой да спиртом питаюсь. Не устоял против всего этого, – кивнул он на стол с остатками закуски. – Но мне действительно надо в Ростов.

В это время резко защелкали зенитки, укрывшиеся в оголенном осенью соседнем саду. Часто, дробно: дзынь-дзы-ынь. Мелко задрожали в окнах стекла, перехваченные крест-накрест бумажными полосками. Застонало небо от грозного, мощного гула.

Караулов метнулся к окну. Глянул вверх и невольно выкрикнул:

– Матинко! Да сколько их на нашу голову?

– Значит, переправа еще держится, – сделал вывод Сомов. – И откуда у тебя, Иван Евдокимович, сведения, что фашисты в Горовом?

– Форсировали Светлую южнее Ивановки. И я во весь опор сюда.

– Может, наши отбились? Ну чего бы немцу так наседать на переправу, если он перешел Светлую?

– За распространение злостных слухов… – шутливо сказал Никитин и погрозил Караулову пальцем.

Тот возразил:

– Сцапать себя на печи не позволю!

Волнами шли самолеты.

В диком страхе заржали привязанные к воротам кони. Карауловский Ветер совсем ошалел, рвется прочь от ненавистного для него рокота.

У Сомова во дворе была выкопана щель. В это узкое убежище и забились трое мужчин.

Бомбежка утихла лишь с наступлением сумерек.

– Что там с моей машиной? – начал тревожиться Никитин.

– Надеюсь, что шофер догадался укрыться где-нибудь, – успокоил его Сомов.

Все трое поспешили на площадь. Вышли к райисполкому и… не узнали местности: пустырь пустырем, на котором догорают головешки. От трехэтажного здания райисполкома осталась лишь передняя стена. Она высилась на фоне мутного неба зловещей тенью.

При виде этого хаоса Николай Лаврентьевич встревожился. «Там, в кабинете, несгораемый шкаф!» Он кинулся было к пожарищу, полез по дымящимся обломкам. Но тут вдруг рухнула стена. Все заволокло густой пылью.

– Ты рехнулся! – закричал на него Караулов.

– Сейф, – оправдывался Сомов. – Я же сюда должен был еще вернуться.

Никитин покачал головой:

– Все погибло.