Об исполнении доложить - Вадим Константинович Пеунов

Савон Илларионович раз пять и приводил к Чухлаю какого-то молодого чернявого парня, как потом оказалось – гэпэушника Петра Дубова. О чем батька толковал с пришлым – Надежда не знает, на дверях всегда верным псом стоял Савон Илларионович. Позже Чухлай начал понемногу распускать банду. Были у Филиппа Андреевича большие ссоры с начальником штаба Черногузом, который говорил, что банде подрезали крылья и надо уходить: «Не с голыми руками и в Польше примут, и в Румынии». Чухлай обычно отвечал, что лучше сдохнуть на родной земле, чем мыкаться на чужбине, где на тебя всякий проходимец будет смотреть как на бездомного пса. Но за несколько дней до того, когда банда повинилась, Филипп Андреевич вдруг завел с невестой разговор о том, что им двоим надобно уйти за границу: мол, верный человек и по стране проведет, и на кордоне поможет. Надежда отказалась: «Тебе легче: и по-польски, и по-немецки кумекаешь. А я? Будут лаять последними словами, я же только глазами луп-луп. Здесь всем амнистия». На такую речь Филипп Андреевич ответил: «Я перед Родиной завинился, и мне амнистию надо еще заслужить. Вот погуляем в Германии годков пять—десять, вернемся – на руках будут носить Чухлая!»

Дружки проведали о возможной измене атамана и решили разузнать о его замыслах у любушки. Пытали. Руки погубили на наковальне. Она не выдержала и назвала Кряжа, который, как все знали, был особым доверенным батьки. Кряжа тоже пытали, зверски убили. Тут подоспели Чухлай и Леша Соловей. В перестрелке Соловей погиб.

Что потом произошло – Надежда не знает, только банда сдалась гэпэушнику Караулову, который вместо Дубова приехал на главную базу. Чухлая связали по рукам и ногам. Но в ту же ночь гэпэушник Дубов пригласил Надежду на свидание к Филиппу Андреевичу, которого держали запертым в поповском сарае. Гэпэушник стоял в дверях, а Чухлай уговаривал Надежду уехать с ним. Она отказалась: «Кому я теперь нужна? Калека и есть калека». Чухлай все-таки вырвал у нее обещание ждать его хотя бы года три. Потом Дубов сказал: «Принеси ему свое платье». Она сходила за платьем, Филипп Андреевич переоделся, и они втроем вышли за село. Там Чухлай расстался с ними обоими. С тех пор Надежда не видела Филиппа Андреевича. Прождала три года: ни слуху ни духу. Засватал ее дружок Чухлая – Прохор Сугонюк, который вместе с приставленным к ней Соловьем в банде охранял ее. Через девятнадцать лет Чухлай вновь объявился. Увидел Надежду…

Все остальное – как и было в действительности. Надежда должна стоять на своем во всех случаях жизни, в том числе и на допросах у немецкого следователя.

Можно было предположить, что гитлеровская контрразведка попытается разыскать бывших соучастников Чухлая по банде. Но непосредственных свидетелей, как Филипп Андреевич покалечил Надежде руки, уже нет, они погибли, когда Караулов брал батьку Чухлая. А остальные факты полностью вписывались в нашу версию, которая ни один из них не отрицала, лишь давала им свое толкование.

Но эта версия требовала, чтобы Надежда и впредь осталась преданной и любящей женой. Только этим можно объяснить ее жестокое обращение с бывшим женихом, с которым рассталась трогательно и нежно.

Уединились мы с Надеждой на ее половине дома. Спрашиваю:

– Помнишь кого-нибудь из родственников Филиппа Андреевича? Из тех, кто сейчас жив?

– И мертвому не даешь покоя? – удивилась она.

– Хочу, чтобы он послужил добру хотя бы после смерти. Столько за ним числится злого!

Она начала вспоминать. Назвала двоюродную сестру, тетку по матери, затем троюродного брата.

– Никифор Крутой, кажись, в лесничестве работает.

Крутой! Эта новость заслуживала внимания.

– А в банде он не был?

– Нет. Филипп Андреевич отрядил его в милицию. «Ты, – говорит, – мне там нужнее».

«Выяснилась еще одна деталь из биографии гражданина Крутого!» – подумал невольно я, вспоминая, что никак не мог понять, почему он в годы яростной борьбы с бандитизмом пошел служить в милицию. Враг отъявленный и давний!

И этот факт можно будет использовать при допросе Крутого.

Я записал всех родственников, которых вспомнила Надежда. Вне сомнения, они назовут еще кого-нибудь.

– Надя, – впервые так просто обратился к ней, – у меня к тебе особая просьба. Выполнение ее связано не только с риском, но и с умением терпеть от близких справедливые обиды.

Глянула на меня.

– А ты, «братик», не пугай.

– Не пугаю, просто ввожу в курс. Хочу послать тебя в самое пекло, чтобы ты там сказала, может, даже под угрозой, то, что мне надо.

Вздохнула глубоко, взглянула на меня добрыми, преданными глазами:

– Одно жаль, отсылаешь подальше. А тебя два дня не было – я истосковалась, – сказала она это легко и просто, как само собою разумеющееся. – Что же я должна буду сказать перед расстрелом?

– Но почему же перед расстрелом! – запротестовал я.

– А это, чтобы моим словам было больше веры.

– Совсем не обязательно доводить все до крайности. А сказать ты должна вот что: банду тогда передал Караулову и мне сам Чухлай. И потом, из-под ареста его освободила не ты, а я, но в твоем присутствии.

Она покачала головой:

– Перелицевать намерился. И кого же вот такой вывернутый Филипп Андреевич должен закрыть собою?

Черт бы побрал эту ее проницательность!

– Не знаю.

Не поверила. Усмехнулась, глаза прищурила.

– Ты, «братик», со мною построже. Чего не положено, того лучше не знать. Я ведь баба любопытная и дотошная.

– Ох и хитра же ты! – рассмеялся я.

– Да и сам не прозрачное стеклышко! – отозвалась она.

Мне было с нею очень легко, между нами установилось удивительное взаимопонимание.

– А поверят мне? – возникло у нее сомнение.

– Сделаем, чтобы поверили. Передадим тело Чухлая тетке, пусть похоронит на сельском кладбище и напишет на памятнике: «Погиб при исполнении служебных обязанностей». А тебя… упрячем пока в капэзэ. Такого человека ухайдакала!

– Могла бы – еще раз сделала то же самое! – огрызнулась неожиданно зло Надежда. Но тут же подобрела. – Крепка ли хоть тюрьма-то, предназначенная для меня?

– Капитану Копейке передам.

– Да… У него все настоящее. А потом?

– Тебя немцы и освободят.

– Глубоко запахиваешь… – проговорила она в раздумии. – И когда же мне за решетку?

– К утру приедет Игорь Александрович. С шумом, с гамом, чтобы все соседи видели и знали.

– Выходит, минуточки мои свободные уже сочтены. – Она невольно глянула на ходики, висевшие на стене напротив ее широкой кровати. – И не успею поделить с Сугонюком хозяйство: я уже сказала ему, пусть забирает любую половину. И дом перегорожу, не хочу ходить через одну с ним дверь. Так опротивел: не поверишь, миску с едой ставлю ему под нос, а меня с души воротит, словно дохлую кошку держу в руках.

«Ох, не вовремя пришло к ней это чувство!»

– Надюша, для пользы дела тебе надо с Сугонюком помириться.

Взорвалась мгновенно, как бочка с порохом:

– Не то что в одной постели, на одном кладбище не буду с ним лежать! Из гроба уйду! А еще раз мне такое посоветуешь, и тебя возненавижу!

Позеленела от злости, глаза – как у одичавшей кошки: огнистые.

Задачу задала!

– Да ты меня не так поняла, – начал я оправдываться, чувствуя себе виноватым перед нею. – Его тоже арестуют, как и тебя. Разведут по разным местам. Его в Ростов, как изменника Родины. А ты – чисто уголовный элемент, хотя вполне могла помогать своему мужу. Капитан Копейка на допросах и будет выжимать из тебя именно эти показания. А ты должна будешь твердить: «Ничего подобного не было. И про мужа ничего плохого не знаю, не замечала».

Она начала остывать. Слегка подобрели глаза.

– Ну, помилуют меня немцы… А ты – Сугонюка. Я же вижу, к чему дело клонится. И опять мы с ним в одном доме? Опять я – вари ему хлебово! Хочешь, чтобы однажды накормила его беленой или крысиной отравой?

Одержимая!

– Сугонюк нужен для дела. Он будет звонить о том же, о чем и ты, только со своей колокольни: Чухлай не однажды ездил в Москву. Сугонюк видел, как Филипп Андреевич, откуда-то вернувшись, порвал билет. Ради любопытства Прохор собрал обрывки и прочитал: «Москва—Ростов. Мягкий вагон». Фашисты тоже не лыком шиты, сразу заподозрят, что мы им подсовываем свинью. Начнут проверять. И вот надо заставить их поверить, что белое – совсем не белое, а черное – не черное.

Кажется,