Октава - Полина Брейтер

Космос такой большой. Он впускает нас, но не знает нас, не любит, не замечает. Отчего же так непреодолимо влечет нас туда? И откуда мы знаем, что он состоит из света и нежности? Целая бесконечность Света, целая бесконечность Нежности. Бесконечной нежности, Безначального Света. Всегда света? Всегда нежности?..

⁂

Я летала! Летала во сне, думая, что наяву, «проверяя» это и убеждаясь: да, наяву. Мне снилось лето, снились море, солнце, одесские улицы и пляжи. Был солнечный веселый праздник, я не помню, что там происходило во сне, хотя что-то же, наверное, происходило, были какие-то события, но это неважно, и я совсем не собиралась летать, но вдруг оттолкнулась двумя ногами от земли и… даже сама не ожидала и не заметила, как же это… лечу. Полет-радость, полет-ликование, полет-солнце. Я летала над одесскими улицами и над морем. И, летая, думала: «Теперь уже никто не скажет, что это во сне». Подлетала к домам, дотрагивалась до них рукою и говорила: «Вот ведь моя рука чувствует стену, значит, это не во сне». И радовалась, и больше загребала руками воздуху, чтоб полет становился еще стремительней и радостней… Когда проснулась, не огорчилась, а только удивилась: «Значит, все-таки это было во сне?»

И все же полеты возвращаются ко мне потихоньку. Почему? Потому что я выздоравливаю? Или потому что болезнь потеряла свою устрашающую силу? Как и страдания? Как и смерть?

…Мы заснули днем от счастья, задремали, обнявшись, слившись, переплетясь. Не заснули – погрузились в то, что бывает, когда обнимаем друг друга. Не знаю, сколько спали, пробудились от чьего-то крика, испугались. Все оказалось в порядке. Что было во сне? Не помню. Но помню, что там, до пробуждения, мы были вместе, и от этого осталось ощущение насыщенной полноты той совместной жизни. И я подумала, что, может быть, и в смерти будет, как во сне? И, пробудившись снова, мы не будем знать, что было там, до смерти, но будем помнить, что было мно-ого, что были вместе, что была любовь… Как и сейчас ощущаем временами что-что смутное, может быть, послание из прошлого…

Как мне хочется летать с тобою, нет, не летать – быть с тобою там, где летают, где полеты естественны, как дыхание, нежность, любовь… Там, вверху, ты один, без меня?..

⁂

…Мы с тобою одни в целом мире. Потому что все спят и так ти-ихо… За окном ночь. В ночи – белый снег. Наше белое венчание… Что-то очень хорошее шепнул мне сегодня на ухо Бог. И я теперь живу, улыбаясь, тебя улыбкой лаская. Все будет у нас опять хорошо. Вот только еще чуть-чуточку, вон до того беленького облачка доживем, долетим, долюбимся… Небо нежное-нежное. Мы встретимся. Ты подожди меня. Вот у того облачка и подожди.

Я могла бы сказать тебе, что вижу тебя в осени, в небе, в море, в нашей комнатке. И это была бы правда. Я могла бы сказать тебе, что слышу тебя в тишине, в шуме моря и листьев, в музыке Моцарта и Баха. И это была бы правда. Но это – маленький кусочек правды. Ты всюду – и всё. Это правда, но и это не вся правда. Дело не в том, что мне не надо видеть твое лицо в осени, в небе… во всем; дело в том, что ты обитаешь во всем этом, растворенный, нематериальный, – и это хорошо, это в тысячу раз лучше, чем материальное лицо. Дело не в том даже, что ты одновременно обитаешь в этом всем, что видит, слышит и воспринимает моя душа, и во мне самой, в моей душе, видящей, слышащей, воспринимающей. И ты – не часть этой видящей, слышащей, воспринимающей души. Не часть, потому что часть можно отделить, выделить, а ты – ты неотделимо, невыделимо в ней, ты – она, душа, она и есть, я знаю, ты слышишь меня. Но дело даже и не в этом, а в чем-то другом, чего я не могу назвать ни тебе, ни себе, потому что оно не выходит на уровень слов и мыслей. Я не чувствую этого, оно живет во мне, и я радуюсь и благодарю Бога, потому что это еще один, новый, большой, лучший дар Его нам. Потому что это надежда на новую встречу, на вечную встречу, когда я дорасту, и, может быть, скоро. И если я буду плохая, то нельзя мне будет даже просить о прощении, – понимаешь? – и о встрече нельзя нам будет просить.

А может быть, я немножечко знаю, как назвать это словами. Может быть, я знаю, как попробовать говорить о том, что случилось. Это просто, совсем просто. Ты превратился в мою любовь. Ты превратился в мою любовь к осени, к небу, к тишине и молитве, ты превратился в мою любовь к Богу и Божьему миру, к людям и зверушкам, к травам и деревьям. Чем больше во мне любви, тем больше во мне тебя. Чем больше я люблю не тебя, тем больше тебя люблю, и обнимаю, и ощущаю в объятии, слышишь меня, слышишь?.. А может быть, и это не то, опять лишь кусочек правды…

Хорошо у нас дома! Хорошо быть в нашем Доме, даже когда у нас плохо. Наше «плохо» все-таки в миллион миллионов раз лучше иного «хорошо». Какое это спасение и счастье, что у нас есть наш Дом…

Хорошо, что вокруг и в нас тишина и безмолвие, что нет суеты и горячки, что съежилась и спряталась в уголок болезнь, что не кружатся слова, что тянется через нас в бесконечность эта нить, у которой не было начала и не будет конца.

Тебя ли, себя ли качаю в колыбели, тебе ли, себе ли шепчу мамины слова.

Выйти на улицу после дождя и, вдохнув неожиданно ароматное небо, воскликнуть непроизвольно: «Господи, какая благодать это небо, и этот воздух, и этот запах дождя! Спасибо, Господи!»

Наш маленький парк снова обернулся лесом. Он не всегда это делает, но сегодня сделал. И стало тихо-тихо, как в лесу, и немножко темно, как в лесу, и воздух стал сыроватым, лесным…

Мы в парке, где тысячу лет назад гуляли уже однажды. Мы в том же парке, но идем в другую сторону. Мы идем над морем долго и неторопливо, а вокруг нас – деревья