Октава - Полина Брейтер

музыку Моцарта, а ты слышишь о моей любви к тебе, нежности и молитве. Я говорю о полете, а ты о нас слышишь… И мне хочется донести до тебя все то, в чем живет, плывет и летает моя любящая, моя любимая тобою душа, но одно наплывает на другое, а где же все остальное? Ведь все, абсолютно все кажется важным…

И снова: проснуться от любви… И не вымолвить ни слова. Потому что любое слово – как резкий диссонирующий аккорд. Не шевелиться. Не двигаться. Ни движением, ни звуком не нарушить тишину, покой и гармонию, лад, небо… нет, не небо – Наднебо: то, что там. Над… Не знаю, как назвать это, не знаю никакого слова, никакого имени этому космосу внутри меня, этой бесконечности, которая вообще никогда ни в чем не может уместиться, но каким-то образом обитает во мне.

Мы держимся за руки… И меня заливает тихой теплой лаской прикосновения твоих рук. Наверное, это была самая первая ласка, которой научился человек. Взять за руку, положить руку, прикоснуться рукой… Это теплая, чистая, нежаркая, надежная ласка близкого родного человека, друга…

Ты так много ласкал меня, а запомнилось мне больше всего вот это ощущение ласковой нежности, даже не нежности, а… сказать не умею. Любящая благодарность? Ласковое тепло? Теплая нежность? Названия нет, а оно во мне, оно дышит, ласкает, греет, оживляет… Опять пытаюсь назвать словами. Оно любит и любит, оно окутывает тебя собою, меня тобою, я даже не знаю, чье это тепло – мое к тебе или твое ко мне? Наше? К нам? Ах, все равно ничего не смогу я назвать, обозначить, выразить…

Вот и эта немота охватила нас, сразу обоих. Только ты молчишь целомудренно, а я, как более нетерпеливая, оскверняю уста, пытаясь сказать несказанное.

…Мы пришли в весну. Далеко внизу перед нами – море. Вокруг зазеленевшая трава и деревья то ли с почками, то ли с листочкам прорезающимися. Пахнет свежестью. И запах этот волнует. Небо – светлее моря. И все это – Тишина. Пока шли, эта Тишина с робким запахом свежей земли оборачивалась мирами, и я ведала их и поведывала о них тебе. Но можно ли перенести их на бумагу? Можно ли удержать на бумаге Тишь и Безмолвие? Рассказать о ней, усмирившей слегка сумасшедшую нашу сегодняшнюю влюбленность, кружение головы, растущее от минуты к минуте? Сколько их было сегодня, этих минут? И как плясало все внутри от влюбленного ликования, а сейчас умиротворилось. Рука твоя умиротворилась. Ее нежность льется в меня, как и раньше, но не кружит голову, не пьянит, а сама становится Тишиной. Любовь моя, любовь моя, твори меня, твори. Видишь ли ты, как я тянусь к тебе, как протягиваю к тебе руки через все расстояния и невозможности, как неостановимо тянется к тебе, протягивается к тебе моя душа.

Как хорошо летается моей душе. Как хорошо ей летается вместе с твоей. Как хорошо ей сейчас летать, и нестись, и парить, и не двигаться.

Снег идет. Холодный ветер; снег не падает сверху вниз мягко и ласково, он несется косыми, почти горизонтальными полосами, сухой и колючий. Как странно, что нам совсем не холодно летать под этим холодным и резким ветром. Мы не ощущаем его. Вокруг нас холодно, неуютно. Всё в стремительном и остром движении. А мы парим в тишине. У нас светло, солнечно, ясно. Где же мы летим? Где то пространство, в котором сейчас наши души? Оно не здесь, оно не отсюда…

Белый снег в темном вечернем городе, белый-белый, тихий-тихий, и сказочный, и праздничный. Снежушка, снеженька, снежик…

Давай погуляем по тихой снежной сказке. И пусть праздник светится в нас. Хорошо. Тихо. И не хочется слов, и не хочется мыслей. И даже музыки не хочется, хотя в голове копошится какой-то нежный вздор о Моцарте, который был северянин и, наверное, тоже любил эту снежную тихость. И о том, как это хорошо, что он не с юга, где все слишком сочное. И о нашей Одессе, которой повезло быть не слишком северной и не слишком южной.

Что-то хорошее думалось мне вчера днем, что-то важное и большое, с проблесками открытия, радостное. Но заснула ночью и «заспала» все это. Сейчас пытаюсь вспомнить, но получается схематично, суховато – не то, а о том… Жалко. А было хорошее. Конечно, никуда оно не ушло, осталось во мне и теперь всегда во мне будет до следующего раза, когда опять «откроется». Оно было о смерти. О том, что смерть может быть н естрашной. Я догадывалась об этом не разумом, а чувством:

Если б в то время, когда, с наушниками на голове, я живу в музыке Моцарта или Баха, кто-то подкрался сзади и убил бы меня или лучше просто без всякого убийства остановилось бы сердце, не вынеся такой полноты, разве это было бы страшно? Мне кажется, это было бы прекрасно. Или заснуть навечно в твоих объятиях… Стоп. Вот и загвоздка. Страшно не мне, не знающей, а просто остановившей прекрасное мгновение. Страшно тебе обнаружить, что ты обнимаешь мертвую. Всем любящим меня страшно без меня остаться. А для умирающего смерть может быть совсем нестрашной.

Это у меня «второй этап» в развитии моего отношения к смерти. Первой ступенькой было принятие смерти вообще, не для близкого окружения. Какой будет третья ступенька?..

Зерно должно умереть в земле, перестать быть зерном, прорасти и стать новым ростком, новой жизнью. Мертвых нет. Они живы в нас. Они живы во мне. Ты умер. Ты прорастаешь или пророс в земле новым ростком, новой жизнью. Я жива пока. Ты живешь во мне. Ты прорастаешь во мне новой жизнью, новым ростком, новым бытием.

Что будет потом? Что будет, когда я тоже умру и начну прорастать новой жизнью? Кто или что будет тогда моей и нашей землей? Только бы мне не провалиться в ту тьму, куда ты не сможешь ко мне пробиться…

⁂

Думать не хочется. И размышлять не хочется. А хочется быть. Быть. Не делать что-нибудь, не шевелиться. Быть. Может быть, это молитва. Только в ней нет ни единого слова. Есть какое-то струение. Струится неподвижность, струится Вечность. Так бывает? А может быть, и не струится, а просто есть, существует. Может быть, это я от привычки к движению ощущаю бытие как струение…

Мне столько нужно успеть тебе рассказать. И