Гурии - Камель Дауд

А еще какой-то человек стоит и смотрит на пепелище. В моей памяти он застыл навеки. Вижу лишь его спину, поэтому мой голос, слова, которые мне хотелось к нему обратить, вопросы становятся бессмысленными. Правая рука его замерла приподнятой. Он кого-то останавливает таким жестом? Или защищается от удара? Рубашка белая, то есть, наверное, должна быть такой при более ярком освещении. Помню, на ногах этого мужчины резиновые сандалии или потертые ботинки, но рассмотреть ясно такую важную деталь не получается. Почему важную? Потому что, моя Гурия, мне надо понять, почему он не оставил никаких следов на пепелище. Нужно уяснить, бежал ли он, вмешался ли, боролся или стоял, застыв, как на фотографии, пока резали маму, сестру и меня. Возможно, он оказался настолько потерян еще накануне, на рассвете или после того, как солнце взошло.

К вечеру 1 января жители Хад-Шекалы поднялись сюда, чтобы собрать останки тел и понять, как их похоронить, поскольку после резни мертвецов разрубили топорами на куски. Решили сделать наугад. На каждую голову — по две руки и две ноги. Соответствием полу и размеру не заморачивались. Требовалось побыстрее собрать тела, пусть и не столь тщательно. Головорезы могли вернуться в любой момент. Я смотрю вновь, и все кажется мне напрасным, даже сами убийства. Разве есть смысл в этих жертвах на той земле, где дышится тяжко зимой и летом?

Сцена эта на фотографии. Ее я увидела в одной газете, после того как террористы подожгли ферму около Алжира в 1990-е годы. Название места не упоминалось. Я же никогда там не была, но все же порой туда возвращаюсь, как ощупывают онемевшую часть своего тела, трогают старый шрам со вздутыми краями. Я назвала то место Мертвым краем, моя Гурия, спустившаяся из изумрудножемчужных чертогов. Место неподалеку от Релизана в горах, где я родилась и почти умерла; по моим воспоминаниям, именно такой была наша ферма. Стоит зажмурить глаза, и все увидишь. Признаюсь, ни я, ни Хадиджа, моя вторая мама, за двадцать лет ни разу туда не ездили. Мы не хотим возвращаться. И не потому, что больно, скорее это напоминает высохшую на солнце баранью тушу. Видишь ли, кроме этой найденной фотографии, у меня нет других точных воспоминаний о жизни до моего рождения, но мне кажется, что Мертвый край (ферма отца, где нас зарезали, вместе с тысячами других, разбросанных по Уарсенису) должен выглядеть именно так.

Пока я не наткнулась на эту фотографию, мне не удавалось определить место. В Оране люди выслушивали рассказ мамы о моем происхождении и несчастье, и я знала не больше, чем они; мне было неловко, словно я украла жизнь, а не обрела ее естественным образом, как прочие. Слишком любопытным или нескромным Хадиджа говорила «Тсс!», приложив указательный палец к губам, воцарялась тишина, и внимание моих серо-зеленых огромных глаз давило на всех мертвым грузом. Гости, собравшиеся в нашей квартире, застывали, и неважно, продолжали они разговор или молчали, все думали об этом месте, ощущая его мнимую тяжесть. А я шла в свою комнату и доставала ту фотографию.

Туда мы и едем, ветер свистит в ушах, и мне сдается, что я еду быстрее, чем он. Никогда не забиралась так далеко, лунная моя девочка. Сейчас обгоним чертов грузовик, виляющий, как мальчишка на велике, и прибудем в край моей сестры.

И правда встанет на место, ты увидишь ее своими неморгающими глазами.

То, что ты слышишь, это урчание моей машины, она дергается из-за идиота, какой ведет грузовик перед нами. Вильну-ка налево и поднажму по полосе обгона. Грузовик несется слишком быстро. Перегораживает дорогу, козел! Мужики полагают, что, если пропустить вперед женщину, это пятнает их честь. Перевозчики скота меня бесят. Толкнув животину, в эти часы едут обратно в свою алжирскую глубинку. Город Оран вскоре совсем опустеет. Старцы произнесут положенные слова, тот, кто должен зарезать, преисполнится важностью, даст обет Богу и до того, как совершить приношение жертвы, в экстазе отданного обета, пробормочет «Басмала» и «Аллах акбар». Город затаит дыхание, и животные издадут стон вместо людей, изображающих свою смерть и воскрешение. Повсюду лежат связанные немые бараны. Пока Всевышний будет считать жертвы, смешаются внутренние и внешние языки.

Освободи дорогу! Просто невероятно, моя голубая райская сардинка! Невероятные мужики в этой стране! Козел, дорогу мне загородил! А, их двое, ржут, словно клоуны. Я так не сдамся! Время поджимает, мама вернется, самое позднее, послезавтра, и тогда это путешествие не состоится. И ведь она никогда не соглашалась возвращаться в Мертвый край… Мы годами о ней не говорили. Мне придется через нее переступить, чтобы обрести себя. Я так хочу. Хочу, чтобы ты прикоснулась к истории, после которой появилась эта улыбка от уха до уха. Хочу, чтобы ты побеседовала с моей сестрой, чтобы ты обговорила наше с тобой право на жизнь или неизбежную смерть.

21

6:10, солнце отрывается от горного лабиринта на востоке

Солнце поднимается, брат, которого у меня нет. Так хочется танцевать. Зажечь землю движением бедер и моей энергией. Слышишь, как я смеюсь? Вы же в раю тоже смеетесь, девственные гурии, миллион лет? Ты ведь хотела поехать в край моей сестры. Широкая магистраль, с востока на запад. Она ведет к Алжиру, сейчас пустынна. Посмотри направо: разрушенные фермы, коровы с раздутыми боками, подчеркивающие деревенский колорит.

Признаюсь, я не осмелилась.

Решила поехать дальше.

Не проглотила три таблетки.

Одна, с тремя таблетками в руке, я твердила себе: почему бы нет? Моя Гурия хочет жить, желает знать. Требует, чтобы я ей показала. Хорошо, покажу. Призыв муэдзина дал тебе отсрочку на последней заре твоей жизни. Не потому, что верю в Бога (это Он в меня не верит), а потому, что вдруг возникли сомнения: «А почему бы туда не поехать? И почему бы Таймуше не рассудить нас?» И тогда подумала: Мертвый край существует, и жители нашей деревни Хад-Шекалы еще там. Вероятно, они иногда пересказывают друг другу события страшной ночи и стонут, что не смогли похоронить близких. И ты увидишь своими, то есть моими, глазами и сама угаснешь. Как свеча на восходе дня.

22

8:10

«Как выйти из лабиринта?»

Существуют ясные предписания и четкие правила, чтобы тебя убить. Нужно произнести: «Басмала, Аллах акбар», «Во имя Аллаха, Аллах велик». Затем, важен инструмент: не кухонный нож, пила или топор, а стальное лезвие, оточенное, как старинная мудрость, утонченное, как юность, и блестящая, как вторая жизнь. Пророк изрек